ФОРУМ «СЛАВЯНСКАЯ ЛИРА-2014»: ЛАУРЕАТЫ ПО НОМИНАЦИЯМ

Со 2 по 4 июня в старинном городе Полоцке прошёл первый Международный литературный форум «Славянская лира-2014».

Ниже мы даём списки победителей форума «Славянская лира-2014» во всех номинациях и победившие произведения.

По решению Жюри призовые места в номинациях присуждены:

НОМИНАЦИЯ «ПОЭЗИЯ. СВОБОДНАЯ ТЕМАТИКА»

1-е место Круглякова (Казакова) Рита Алексеевна (г. Мозырь, Республика Беларусь)

СЛУЧАЙНОЕ

Что-то случилось… Может, последний гром

Ночью октябрьской стал для тревог причиной.

Утро проснулось. И за моим окном

Остановилось облако-бригантина,

Пересекая времени океан.

И, отложив в сторонку мольберт и кисти,

Осень бульварный села писать роман,

Комкая и бросая на землю листья.

В лужах лежать остался вчерашний дождь -

Видимо, этой ночью напился пьяным.

Ловишь себя на том, что чего-то ждешь,

И понимаешь, как это, в общем, странно:

Если вчера казалось, что никогда

Не повторится время таких мгновений -

Так, впереди предчувствуя холода,

Вдруг расцветает хрупкий цветок осенний.

Ветер бродячий рвется в мое окно.

Как будет славно сдаться ему на милость!

Что позади останется - все равно…

Кто-нибудь знает, что же со мной случилось?!

КАЙ

Ежемесячно два конверта

По субботам приносят к чаю.

Ты мне пишешь: "Ну, здравствуй, Герда!

Я тебя не забыл. Скучаю.

Но не знаю еще, как долго,

Руша белую безупречность,

Буду складывать из осколков

Непослушное слово "Вечность".

Здесь кругом ледяные скалы.

Без тебя на душе морозно...

Я слыхал: ты меня искала.

Может, все же еще не поздно?.."

Кай, прислушайся к звуку ветра

Между жалобами своими.

Он расскажет, что я не Герда.

Я давно поменяла имя.

ОН

Он лучился в осенних проблесках

И стоял,  не дрожа от холода.

И ветра при налетах-обысках

У него изымали золото.

Задыхались кусты плешивые:

"Поскорее его не стало бы!"

И строчили доносы лживые,

Отсылали на листьях жалобы

На бесстыжего "клена- фраера":

"Нам глядеть на него не хочется!

Уберите пижона с хаером*

Из приличного кустообщества!"

Но его выручала планово

Белоснежная бутафория,

Чтобы каждую осень заново

Повторялась его история.

*Хаер -  сооружение на голове, которое находится в полном противоречии не только с модными тенденциями, но и с элементарным вкусом.

2-е место Ивахненко Наталья Владиславовна (г. Рязань, Россия)

КАРТИНКА ДЕТСТВА

К утру студёно, настыло в хате,

Искрит от солнца на стёклах иней.

На мне фланели невзрачной платье

И душегреечка на ватине.

В углу на сене лежит овечка,

При ней ягнёнок: в хлеву морозно.

Дед разжигает полешки в печке,

Для каши бабушка моет просо.

Задвинув ловко горшок ухватом,

Прикрыла чрево печи заслонкой,

И, засучивши рукав халата,

Муки пшеничной сыпнула горку

В большую красным горошком миску

Да замесила крутое тесто.

И я не стала резвиться с киской,

С бабулей лепим мы пышки вместе:

Цветок, косичка, кружок, листочек,

Вот человечек, вот – финтифлюшка.

Украсим маком да сахарочком

Присыплем сверху из синей кружки.

В махотке – сливки, в горшке – варенье,

А пышки пышут горячим паром,

Так вкусно пахнут, что нет терпенья.

Старались с бабушкой мы недаром.

В углу за печкой скребётся мышка,

А кошка наша, видать, уснула.

На завтрак – каша, компот и пышки.

Иди скорее за стол, дедуля!

ПАМЯТЬ

Фронт направлялся к нашей деревушке,

Всё ближе, ближе линия огня.

В избу, где жили женщина с девчушкой,

Военных разместили на два дня.

Пять молодых совсем ещё ребяток,

Их ожидал смертельный бой за Дон.

Дней отведённых маленький остаток

Уставшие потратили на сон

На матах из куги поверх соломы,

Под ворохом дерюжек нагишом.

Солдатам в снах прозрачно-невесомых

Являлись мамы, жёны, отчий дом.

Лишь через день полку их предстояло

Погнать завоевателей взашей.

...Девчушка в речке нижнее стирала,

Из швов шинелей выбирала вшей.

А женщина зарезала к обеду

Последних кур-несушек молодых.

...Они сказали, уходя: «С победой

Вернёмся, коль останемся в живых!

Мы устоять должны ценой любою,

Не можем бесконечно отступать.

Так, видно, предначертано судьбою,

Нам до конца придётся воевать!

Врага добьём, к тебе приедем в гости»...

Но не вернулись пареньки назад,

Давно уже истлели где-то кости

Недолюбивших молодых солдат.

Останки их в могиле или яме

Не похороненные по-людски лежат.

Была я частью, клеткой моей мамы,

И вместе с нею помню тех солдат.

ЗОРЬКА

Ночью не спалось: гудели ноги,

И душа нарывная болела.

Встала рано, помолилась Богу,

На поклонах растянула тело,

Налила водицы в рукомойник,

Освежилась, заплела косицу,

Со скамьи с сенях взяла подойник,

У крыльца зерно сыпнула птицам.

Во хлеву звала – мычала Зорька,

Пахло сеном, молоком, навозом.

«Прощевай, родимая! Как горько

Отдавать тебя», – вскипели слёзы.

Коровёшка для семьи – подспорье,

Сколько лет кормила и поила,

Но сегодня уведут с подворья...

Напоследок Зорьку подоила,

Отработанным движеньем ловко

Выполняли своё дело руки.

Били струи равномерно, звонко,

Клянчила подачки кошка Мурка.

Вот уже пришёл мужик с верёвкой,

Расставанья миг невыносимый.

«Выгоняй скорей уже коровку», –

Он торопит бабу Серафиму.

Сима Зорьку обняла за шею,

За грудиной ёкнуло неровно.

Жаль, в колхозе приняли решенье

Пенсию платить лишь бескоровным.

Видно, посчитали, будет слишком

Пенсион да со сметаной масло.

Поплелась корова с дедом Мишкой,

Ни к чему теперь в сарайке ясли.

Сердца откололась половина,

Серафима зарыдала снова,

Ведь корова – больше, чем скотина,

Нет в деревне смысла без коровы.

У соседа молочко парное,

Иногда он угощает кружкой.

Всё бывало. Было и такое:

Продала кормилицу старушка.

3-е место Шендрик Виктор Николаевич (г. Артёмовск, Украина)

***

То званый ужин, то пустой  обед.

Дрожит рука, но падают мишени.

Жизнь состоит из маленьких побед

И крупных и досадных поражений.

Вода не удержалась в кулаке,

Рябит в глазах от чёрно-белых клавиш.

И жизнь ещё лежит в черновике,

Но набело уже не успеваешь...

Хоть на бинты рубаху разорви,

Душевным ранам не найти лекарства.

Бывает: жизнь свершилась без любви,

Но никуда не деться от коварства.

Рвануть меха да каблуками в пол,

Ворота на засов да настежь двери.

За Моцартом послали – не пришёл,

И тянет через стол бокал Сальери.

Слабы пружины спусковых крючков,

Косят глаза пока надёжных женщин.

Темным-темно в стране от дураков,

И, слава Богу, умников не меньше.

2000 г.

***

Не умею вязать на спицах –

Запредельное мастерство.

Не умею кинжалом бриться,

У меня даже нет его.

Не умею водить машину,

Отрывать от катушки скотч.

Не умею тянуть резину,

Если нужно друзьям помочь.

Не случалось держать лакеев,

По щелчку различать хрусталь.

Воровать – и то не умею.

Даже жаль, даже как-то жаль.

Во всеобщем задорном тленье,

Где душонками правит плоть,

Награди меня неуменьем,

Осчастливь меня им, Господь!

И куда б забрести не мнилось,

Хоть на паперть, хоть к палачу,

Уповать на барскую милость

Не умею и не хочу.

Я поддакивать не умею,

В услужении – туповат.

Никогда не носил ливрею –

Даже рад, даже очень рад.

Не хочу быть ни торопливым,

Ни прилипчивым, как репей,

Вот и сделать тебя счастливой

Не умею я, хоть убей.

Не покладистый и не томный,

И, конечно, – с лица не пить.

Ты навеки меня запомни

Неумеющим уходить.

Мне бы лучше вязать на спицах,

Сторожить у людей бахчу…

Не умею остепениться,

Даже пробовать не хочу.

2008 г.

***

Надавите сегодня хмельного вина,

То-то выйдет потеха на старые дрожжи.

Не шумите – у нас заболела страна,

И соседней, увы, нездоровиться тоже.

И болит, и знобит от бессвязных речей,

Из кунсткамер оравою валят уроды.

Я два года прожил с «калашом» на плече,

Это были не самые лучшие годы.

Позабудьте мечтать о былой тишине,

Если яд разъедает озябшие души,

Если чей-то солдат прикорнул на броне,

Если снова выходит на берег «катюша».

Как каноны велят, как столетья назад,

Узы крови единой никто не ославил.

Я уверен, что там, за «колючкой» – мой брат.

Мне бы знать, что не Каин.

Мне бы знать, что не Авель.

2014

НОМИНАЦИЯ «ПОЭЗИЯ. ГОРОДСКАЯ ЛИРИКА»

1-е место Анна Авота (Голова Наталия Александровна) (г. Борисов, Республика Беларусь)

Храм Св. Мартин

Снова плохие мысли, письма издалека.

Бродит кровавый вечер в улицах Биаритц.

Снится тот самый август, снится твоя рука,

черную тень платана солнце бросает ниц.

Мне не забыть объятий, горьких, как первый мёд,

сладких, как сок черешен, чистых, как снег вершин.

Знать бы тогда, мой ангел, знать бы всё наперёд,

кто из нас падший гений, кто из нас согрешит.

Что же, теперь не важно, кто и кому не брат,

пусть духовник устало ставит клеймо молитв.

Если бы он поверил в мой непрерывный ад,

он бы узнал, что сердце есть и оно болит.

Ветер играет вальсы в кронах у старых стен,

вечер, мой лучший зритель тень принесет садам.

Будут богемно чайки какать на Сен-Мартен,

где проводили ночи Сэр и его Мадам.

Harodnia

Солнце мое, свет молний вечерних.

Двери распахнуты, маленький ужин.

Пахнут июнем гвоздика и клевер.

Шаль, и две нитки старинных жемчужин,

связанных тонкой атласной тесемкой

в тонкой ладони. И сердце на грани.

Розовый сахар смешаю тихонько

с сахаром бабушкиной герани.

Там за окошком асфальтовый город,

будто застрявшая кинопленка.

Профиль, который особенно дорог.

Дама, ласкающая ребенка

на репродукции бледной, гардины

не колыхнутся. Ни взгляда, ни вздоха.

Медленно мы доползли к середине,

стрелками, не подозревая подвоха.

Щелкнет затвор или скрипнет пружина…

Воду в эмалированный чайник

молча нальешь, мне – на донышко джина,

и улыбнешься кому-то печально.

Осень в Риге

Облокотившись. Он стоял над набережной.

В платке и с тростью, белый, невозможный.

Я так смеялась… но не с ним. Над башнями

Скользили персиковые пирожные.

Скользили пароходики вдоль пристани,

Аккордеон и дым сигар, и парочки.

Очаровательные маленькие истины

Скрывались во дворах и темных арочках,

И серебрилось нежное присутствие

Его усталых глаз в сливовых сумерках,

И было что-то очень-очень грустное,

И тонкое, и не мое. И умерли

Мы вечные, и счастьем напоенные,

Как ангелы, которых любит боженька.

Ах, если б знать…

Но я так и не вспомнила

Кто он, и как зовут. И может быть,

Когда-нибудь пойму простые правила

Игры и суть моей тоски нечаянной.

Но кажется, ему себя оставила

И уплыла. Над синими причалами.

2-е место Сешко Олег Витальевич (г. Витебск, Республика Беларусь)

В СОННЫХ КАШТАНАХ

В сонных каштанах бессонные аисты

Дни отмеряют по сердцебиению,

Будни из памяти вычистив начисто,

Если не начисто, более-менее!

Молами скалятся лица портовые.

Пенятся волны, шумят, ерепенятся.

Ждут на причалах печали пудовые,

Скоро прибудут их новые пленницы.

Засуетятся салатные перчики,

Ветром солёным с утра отутюжены.

В дикой охоте за ниточкой жемчуга

Кто-то найдёт дорогую жемчужину.

Хлебные мякиши, чёрные корочки,

Полные чарочки, солнышко, ракушки,

Отполированы нежные створочки,

Ищем жемчужинку? Нетушки! Датушки.

Перебираем. Ура им – находочкам,

Нервы срываются, пик возбуждения.

Море. У моря дырявая лодочка.

Чей-то, возможно, второй день рождения.

СЕМЬЯ

Осень, она - постоянный дождь,

Слякоть, ангина и даже грипп.

Лето и зиму, бывает, ждёшь,

В осень влипаешь, вот я и влип!

Вышел из мороси и - в леса,

Под ноги листья, а в них - грибы,

Белки с грибами под небеса,

Лисы за белками - на дубы.

Птица синица - пискля писклёй,

Лис увидала, и ну звонить!

Ветер, не целясь, метнул землёй,

Лопнула с треском паучья нить.

Бах! На душе моей до-минор,

В маленькой речке кусочки льда.

Вылезли зайцы из тёмных нор,

Водят носами туда-сюда.

Пахнет зимою - пора белеть.

Скоро под лапами хрустнет снег.

Ельником робким ржавеет медь,

Сонная утка берёт разбег.

Нет, не лечу я сегодня с ней,

В мокнущий город иду опять.

Скоро неделя погожих дней,

Можно отлипнуть и не влипать.

Зайцы давно победили дрожь.

Лисам за белок бы дать ремня…

Свет не гасила на кухне. Ждёшь?

Значит, мы снова с тобой - семья.

ХАРИТОН

Выла собака на улице Дальней,

Падала с неба ночная роса.

Васька Арефьев, бухой и скандальный,

Кажется, вовсе спустил тормоза.

Тени мелькали в окне за гардиной,

Форточка вырвала крик -полустон.

«Что она мается с этой скотиной»,-

Руки на стол положил Харитон.

Дай помогу, зашибёт же бедняжку…»

«Будя тебе, Харитоша, окстись,

Баба Маланья проверила бражку,

Нас не касается ихняя жизь».

Хлопнули двери, заплакали дети,

«Стерва, - протопал Василий в сенцы, -

Ты мне…  за всё… ты за всё мне… ответишь…

Цыц! Разорались… а ну, сорванцы!»

Он возвратился, мяукнула кошка,

Вскрикнула женщина и… - тишина…

«Угомонились, а шо, Харитошка,

Светка давно ужо мужня жана»

Сердце щемило за дочу… А внуки?!

Разве им счастье в таком-то отце?

Поднял старик огрубевшие руки:

«Я посижу, покурю на крыльце».

Бабка поохала да засопела,

Дед Харитон подошёл к образам…

Утром, когда приезжали за телом,

Светка махнула: "Повесился, там».

3-е место Цветикова Светлана Олеговна (г. Рязань, Россия)

ЧУЖАЯ СВАДЬБА

Свадьба льется в окна эхом «Горько!»

Замуж – Ленка выше этажом.

Я стою в растянутой футболке,

Дыню режу кухонным ножом.

Солнце отражается на стали,

Всюду звуки свадебной возни...

Из-за Петьки я пораньше встала,

Петя, как вы поняли, жених.

У подъезда под окном толпятся

Родственники, мамы да отцы...

Помню, как мои сверкали пятки,

Чуть заслышав Петькин мотоцикл.

Каждый день румяный и высокий

Подъезжал он и, ключом звеня,

Ставил от меня неподалеку

Своего железного коня.

Петя мне подмигивал нахально.

Напевая праздничный мотив,

В тот же миг я с лестницы спускалась,

Третью часть ступенек пропустив.

Гордая, с ним за руку гуляла,

Пусть дразнил «невестою» весь двор...

А женой его другая стала,

И у нас не будет ничего.

Я и не сержусь на Петьку вовсе!

Мама объяснила, во дела:

Просто в сентябре мне стукнет... восемь,

И до свадеб я не доросла.

2013 г.

ГОРОД

Город окутал алчный туман,

Город проснулся к полудню.

Входит холодный заспанный март,

Мокрой походкою в будни.

Вечер наступит, снова как тень

Диск лунный солнце зашторит.

Кто-то поспорит: всё ещё день,

Кто-то замнёт эти споры.

Всё, что мы видим в наших мечтах,

Сны – это только мгновенья…

В небо заглянешь, небо в слезах,

Слёзные струйки, как вены.

Вечер прокрался, город притих,

Пряча печаль напускную.

Вдаль убегает жизни мотив,

Завтра чтоб снова вернуться.

2005 г.

ОФИС

Грезишь пятницей, мыслишь циклично,

Город рвёт каждый день мечты.

В соцсетях в сообщениях личных –

Килобайтами пустоты.

Галстук ровно затянутой петлей

Дополняет футлярный вид.

По ночам на бухгалтера Свету

Ностальгируешь. Се-ля-ви.

Света носит прозрачные блузки,

Красит в много слоев глаза,

Сад разводит. Ты пялишься грустно

На её аппетитный сад.

Ежедневно ей пишешь сонеты

С рифмой типа "любовь" и "кровь",

Но всё так же проводишь в рунете

Одиночество вечеров.

Ты боишься начальника Васю,

Что моложе тебя на год.

Васю даже друзья пи… (по-разному)

Называют. А он орёт.

Раза три посещаешь курилку,

Ровно в час достаешь обед.

С одноразовых ложек и вилок

Пища падает в рот к тебе.

И пока ты под властью системы,

Замкнут, однообразен круг.

Света пьет вечерами не с теми,

А начальник всё так же крут.

Побори свою лень и задай себе цель.

Будь же счастлив, свободен, мой друг!

2013 г.

НОМИНАЦИЯ «МАЛАЯ ПРОЗА»

1-е место Иващенко Евгений Юрьевич (г. Гомель, Республика Беларусь)

БОГ ЕСТЬ!

рассказ

На старых записях кинохроники я неоднократно видел кадры семей, прильнувших к радиоприемникам. Люди на экране неподвижно замерли, боясь шелохнуться, и не дай Бог спугнуть голос диктора, пришедший погостить в дом через невидимые волны. Этот сильный голос нес весть, способную изменить привычную жизнь раз и навсегда. Именно поэтому люди на экране замерли, они молчат, потому что знают - через мгновение жизнь больше не будет прежней. Все изменится, и это правда... правда, которую не хочется признавать и даже думать о ней. Напряженные до предела, люди на экране молятся, даже сами не осознавая, они молятся, выпрашивая у небес крохотную надежду, что услышанное минуту назад - лишь страшный сон, а значит есть шанс проснуться, а значит никакой войны на самом деле не будет.

Но в реальности всего одно мгновение ДО сильный голос диктора вынес приговор: "Говорит Москва!"

Сколько себя помню, я всегда до чертиков боялся войны. Не карикатурных и уж очень фантастичных танков и истребителей, а самой настоящей войны - той, которая несет голод, скитания, отсутствие нормального туалета и ежевечернего душа. Мне, человеку мирного времени, с рождения изнеженного благами цивилизации, даже представить сложно не то что отсутствие дома и крыши над головой... о чем говорить, если даже просроченный сыр в магазине выводит меня из себя.

А тем, кто был до меня, и так жилось несладко - они прошли тоталитаризм, вечную нехватку продуктов... да что там, если у них даже интернета не было, значит к лишения и трудностям им не привыкать. Уж войну-то они точно переживут.

А я? Я что могу? Могу быть сытым и несчастным... а голодным и счастливым, как они - нет уж, увольте.

Квинтэссенцией моего страха войны стал сигнал воздушной тревоги. Лишь стоит услышать вой сирены, как меня охватывает ужас, горло и голову сдавливает судорога, а глаза мечутся в поисках выхода. Я, как та собака, с рождения боящаяся грозы - мной правят животные инстинкты. "Бежать! Куда бежать?! Надо бежать!!!" - разносится воем в моей голове.

Будучи ещё совсем мальчишкой, я услышал этот сигнал. Первым порывом было спрятаться под стол. Хотя на тот момент я даже не знал откуда и что это за звук... а все равно боялся.

А всего через несколько дней я увидел японский анимационный фильм "Босоногий Ген". Показ мультика приурочили ко дню поминания взрыва в Хиросиме. Мальчишкам в том мультфильме было лет приблизительно столько же, сколько и мне. И летнее нарисованное солнце светило так же, как за моим окном. Потом мальчишки услышали сирену - ту самую, которая всего пару дней назад породила во мне желание спрятаться под стол. Вслед за страшным воем на экране появилась белая вспышка.

Сирена, вспышка, а после боль, скитания, голод, смерть... война.

"Говорит Москва!"

С трепетом просматривая кадры хроники, я надеялся и верил, что это никогда не случится со мной, что я не окажусь в числе тех несчастных, и мне не придётся с трепетом вслушиваться в голос из радио или всматриваться в телевизор и ждать, что же скажет диктор.

Но когда я вошёл в комнату, моё сердце екнуло - мать, отец и брат неподвижно смотрели в экран телевизора, и в том КАК они молчали, я услышал то же, что на кадрах старой хроники - молитву, чтобы мир остался прежним.

- В чем де... - хотел узнать я, но мать громко шикнула, подняв указательный палец, мол "закрой рот". Так она делала лишь когда я был ещё совсем маленьким.

- Помолчи!

На экране цифры обратного отсчёта сменила фигура диктора.

- Здравствуйте, дорогие друзья! - поздоровалось знакомое лицо. - Сообщение, которое вам сейчас предстоит услышать, подготовлено Организацией Объединённых Наций, и транслируется по всем телеканалам мира, на всех возможных языках... - диктор заметно волновался. Чувствовалось, какой груз ответственности сейчас лежал на нем. Ещё бы! Возможно, его имя останется в веках, как имя Левитана или даже Нейрона!

Чёрт побери, что происходит? Неужели и правда война?

Но новость, которую диктор собирался объявить оказалась куда страшнее войны!

- Два дня назад астрофизики из манчестерского университета Юрий Степаненко и Харуки Курасава смогли обнаружить и заглянуть в центр Вселенной - туда, где зародилось все. Согласно полученным данным в центре Вселенной, на расстоянии 14 миллиардов световых лет находится обитель Высшего Существа... того, кто породил вещество. Также это подтверждают расчеты математика из Принстонского университета Артура Гаспаряна, с которым связались астрофизики сразу после открытия, и... — ведущий на экране замер. Сначала я подумал, что проблемы с сигналом, но мужчина на экране определённо подавал признаки жизни: моргал и дышал, но почему-то оставался неподвижен. В чем дело?

Его глаза  наполнились слезами. Отвернувшись, ведущий, всегда такой уверенный и категоричный, тяжко вздохнул, на несколько секунд зажмурился, и лишь затем вернул взгляд к камере.

- Ребята, вы хоть понимаете ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ? - будто завороженный спросил он. - Они доказали, что Бог есть! Не нужно верить... Теперь мы знаем! Знаем... Все изменится... Все теперь по-другому!

Ведущий встал из-за стола, и ушёл. Просто ушёл...

Камера ещё с минуту показывала осиротевшую студию, словно в телестанции никого не осталось. Но потом все же кто-то догадался включить рекламу.

Рекламировали прокладки, дарующие свежесть на весь день.

Мать выключила телевизор. Все так и остались сидеть истуканами, уткнувшись в погасший экран.

Ну? Хоть кто-нибудь? Нет?

- Пойду кофе сделаю... - сказала мать, но прежде чем встать просидела ещё пару минут.

Тик-так, тик-так... - звук секундой стрелки до жути громкий, ещё хуже, ещё страшнее сирены воздушной тревоги. Почему я раньше не замечал этого? Может быть просто воздух сгустился, и теперь стрелке, чтобы преодолеть каждый шаг приходится вспарывать его, прикладывать уйму сил?

Что за чушь лезет в голову? Почему так мерзко на душе? Будто действительно только что объявили о начале войны, а не радостную весть... Радостную? Ну да, разумеется. Ведь если Бог есть (теперь в этом нет никаких сомнений) значит, есть и жизнь после смерти физического тела, и душа, и любовь, и ангелы... да много чего ещё...

Почему же нет радости, а лишь ощущение, что диктор вместе с хохлом, японцем и математиком из Принстона, все вместе нагадили в душу? Почему?

Матери на кухне не оказалось, как и заваренного чая. Она даже воду не вскипятила. Дверь в ее комнату была закрыта, а из щелей доносились глухие, но вполне отчетливые всхлипы. Мама плакала.

Мимо прошмыгнул отец. Накинул сверху ветровку и в домашних тапках вышел на улицу. Наверное, курить.

Я же вернулся на кухню, налил в чайник воды, поставил его на плиту, достал чашку и стал дожидаться, когда вода закипить.

Чертовы ток-шоу (вот уж где создание сатаны) не умолкали сутками. Депутаты, актёры, врачи, священники, учителя, дворники, и даже один китайский чревовещатель... Казалось продюсеры телеканалов задались целью опросить каждого-перекаждого жителя земли на тему: "Как вы относитесь к Богу?". Заметьте, о вере уже никто не спрашивал. Ведь научно-то доказано!

Был, правда, один сумасшедший, который упрямо заявил о заговоре духовенства и продажности современной науки. Но его быстро заклевали. Под шум гомонящей толпы приглашенный поп умудрился засадить ребром ладони по горлу убеждённого атеиста. Проглотившему «кирпич» посиневшему бедняга пришлось даже вызывать врача. Присутствующий в студии хирург отказался помогать «безбожнику».

Смотреть эту чушь не было сил, но ничего другого по телевизору не показывали. Иногда казалось, что принципиально.

Хуже всех вели себя святоши. Нет, правда. Я не придираюсь. От буддистов до жрецов североамериканского племени Хулхуа, от деревенского дьячка до Папы Римского... словно с цепи сорвались. Не особо себя стесняя в выражениях, попеременно жестикулируя то указательным, то средним перстами, небесные наместники улыбались широкими улыбками, и говорили, говорили, говорили... Все их многоголосье можно было свести к одной простой фразе: "А мы вас предупреждали! Теперь вам, грешники, пи**ец!"

Высокомерием "победы" разило даже сквозь толстое стекло экрана.

Толпы неожиданно прозревших и прозревших со стажем повалили на главные улицы городов. Плакаты сконструированные таким образом, чтобы надписи видели не только объективы телекамер, но и небеса, признавались Богу в любви и рекомендовали пробудиться к праведной жизни, дабы не гореть в Аду. По будням сбор в 18.00, в выходные служения дважды. Обращаться по адресу...

Но по-настоящему качественное шоу начиналось лишь стоило встретиться представителями двух разных конфессий. Куда девалась религиозная терпимость и солидарность, когда речь заходила о том, в чей рай придётся отправиться после смерти. Мусульмане категорически отказывались от православного рая, а те, в свою очередь, не хотели кайфовать в облаках с семитами, мол, от них и на земле-то спасу нет.

За все существование бокса не было столько пролито крови, как за первые дни дебатов. Никого не хочу обидеть, но обычно победа оставалась за православными священниками. Оказалось, что их массивные засаленные бороды не так-то и просто повыдергивать.

Шутки шутками, а все эти побоища порядком поднадоели, но конца и края им видно не было. Даже когда учёные сыны размахивали формулами и цифрами перед задранными носами священников, доказывая, что Творец - это просто Творец, и нет у Него предпочтений креститься ли, отращивать ли пейсы, мыть ли руки перед едой... что это сугубо наше, людское... Задранные носы оставались глухи.

В попытке усмирить воинственных жрецов, депутат государственной думы Жириков Вольф Владимирович предложил установить одну единственную религию для всех. Собрать Вселенский Собор и путем голосования определить угодные Центру Вселенной обряды, атрибуты служения, одежду. Выяснить, нужны ли Творцу минареты у мечетей, и как лучше хранить религиозные тексты - в книгах или свитках.

На вопрос, как быть со священными писаниями, Жириков предложил прировнять их к историческим документам и рассматривать исключительно как культурные ценности.

"Если внимательнее посмотреть на любую священную книгу, то без труда можно заметить, что у всех религий есть общие идеи: любовь к ближнему, сопереживание, забота о родителях и родной земле, главенствующая роль созидания и развития личности... Нужно поручить учёным (и ни в коем случае не духовенству) провести качественный анализ текстов, с целью вычислить точки пересечения, найти эти самые главные мысли. По сути, не так уж и важно, как звали пророка, куда он ходил, и кто мыло ему ноги. Главное - идея. Вот эту идею общую для всех, и следует извлечь, и уже на ее основе строить международный единый институт церкви…"

На следующий день после этой речи машину Жирикова подорвали. Кроме депутата погиб водитель и охранник.

Смерть депутата Жирикова удивительным образом оставила внутри меня неприятный осадок. Не так переживают смерть чужого человека. И до того отвратительное настроение только ухудшилось, а я все не мог понять ЧТО со мной происходит, почему с того самого дня, когда диктор официально объявил о признании существования Высшего Существа, тягучая, тупая боль в груди и ощущение "начала войны" никак не проходили. И тоже самое, я уверен, происходит абсолютно со всеми: и с духовенством, с остервенением бросившимся полемикой защищать свои храмы; и с атеистами, до сих пор СВЯТО ВЕРЯЩИМИМ, что их в очередной раз попытались провести; и с моей семьёй, словно зомби слоняющейся из угла в угол, с работы домой - у всех болит в груди, а иногда без причины тошнит.

Что с нами происходит?

Я задаю этот вопрос, а в голове сами собой всплывают кадры обгоревших останков депутата Жирикова.

Телефон заиграл знакомую мелодию. Я наклонился, чтобы выключить звук.

- Твоя? - презрительно спросила Катя, посмотрев на меня через плечо.

Не став отвечать, я лишь покрепче схватил ее за шею, чтобы заткнулась, и продолжил.

- Чего трубку не брал? - спросила Таня. Чёрт, ведь чувствует. Давно чувствует, что у меня кто-то есть.

- У директора на ковре был. Мне мозг вынимали, - пробубнил я, стараясь как можно правильнее выразить заранее подготовленные и отрепетированные эмоции.

- В обеденный перерыв? - недоверчиво спросила она.

- Да. Директору все равно: обед - не обед.

Положив трубку, я отчётливо почувствовал, что боль в груди стала больше, плотней. Даже мешала дышать.

Чёрт, да в чем же дело?!

Обгорелый череп депутата смотрел на меня, и улыбался неприятным оскалом.

- Главное - ИДЕЯ! - проговорил череп устало. - Вот эту идею, общую для всех, и стоит извлечь... Ты ИЗВЛЕК идею? Извлек?

Из груди боль резко перекочевала в горло - его сдавило, а затем также резко отпустило. Не удержавшись, я вырвал на асфальт.

"Чтоб ты сдох со своей идеей!"

- Поздно! - закачал он обгоревшей лысиной. - Да и идея-то не моя, а общая. Так что все вопросы не ко мне, к Центру Вселенной, пожалуйста…

Добравшись домой, я присоединился к семье - стал бесцельно слоняться из угла в угол, не находя себе место. Не помогло... Да я и не надеялся, прекрасно осознавая ЧТО мне может помочь.

Усевшись в своей комнате на диван, долго вертел в руках телефон, все обдумывая, взвешивая, сомневаясь... Боль в сердце не позволяла самому себе лгать.

Я набрал номер.

- Да, любимый, - ответила Катя.

- Кать, ты пойми меня правильно... Я просто Таню больше обманывать не могу, а признаться и разрушить наши отношения - не хочу. Поэтому извини... Извини, что я говорю тебе об этом по телефону. Понимаю, что это некрасиво, но ждать я не могу...

Молчание.

- "Не красиво"? -  повторила мои слова Катя.

Молчание.

- Ну и сука же ты! - озвучила она приговор.

В конце концов, Катя знала, на что шла, и я ей ничего не обещал.

Положил трубку. Неподвижно сидя в темноте, пытаюсь понять, что происходит внутри. Как и ожидалось, боль значительно уменьшилась. Я наконец-то смог вздохнуть полной грудью. Наконец-то...

Значит Жириков был прав - все дело в идее... идее, общей для всех.

Перебравшись на кухню, я заварил себе кофе. Дождался, пока уйдёт отец. Закурил.

Жириков был прав, а значит сожалел я не о его загубленной жизни, а той мысли, которую он начал озвучивать, но не успел досказать, объяснить мне, что за гадкое чувство появилось внутри вслед за сбежавшим из студии диктором.

Ведь Творец существует, а значит нет смерти, есть душа и ангелы... Должно быть радостно, а не вот так... до рвоты.

"Все изменится... Все теперь будет по-другому!" - напророчил диктор, и ушёл.

Откуда взяться радости? Ведь если есть Бог, значит, есть и долг перед Ним, есть ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА СВОЮ ЖИЗНЬ, сделанные выборы, произнесенные слова, и даже мысли. Он все слышит, и за все придется держать ответ. Ведь именно поэтому так тяжело на душе. Каждый из нас остался наедине с самим собой, со своей СОВЕСТЬЮ, и каждый знает, где неправ и что не следовало делать.

Если раньше, лишь догадываясь о существовании Центра Вселенной, можно было жить на авось - вдруг пронесет - то теперь так не получится. Теперь я точно знаю, что за все придется отвечать. Я взглянул на себя Его глазами, и оценил свои поступки по Совести. Именно это принесло боль. Именно это напугало больше, чем война или болезни. Каждый сам знает себе цену.

Бог есть! И это пугает...

2013 г.

2-е место Куимов Олег Владимирович (г. Кировакан, Армения)

ДОМ НА КАРТИНЕ

Я часто бываю у Семеныча, особенно когда требуется перехватить денег. Семеныч – мой земляк. И хотя прожил в Москве две трети своей жизни, считает себя сибиряком и любит наш Сибирск даже более первопрестольной. Для меня это непонятно. Будь моя воля, переименовал бы наш задрыпанный городишко со своим заводом столярных микроизделелий – в Замухрыхинск или Зачуханск и засекретил, чтобы не позорить державу перед остальным миром. И пусть там, вдалеке от глаз гиперцивилизованного сообщества, замухрыхинцы спирт технический жрут. Выехать никуда дальше областного центра они все равно не смогут: все их жалкие грошики уходят на дешевое пойло и макароны. Ненавижу этот нелепый, спрятавшийся в таежной глухомани городок с обрюзгшими от постоянного потребления физиономиями его обитателей, с его дегенеративно наглой мелюзгой, познающей все радости взрослой жизни еще до того, как под  мышками появляются первые волосы. Б-р-р…Мерзость запустения! А Семеныч свой Сибирск любит.

В принципе, он нормальный мужик, только со странностями. Поистине русский характер – непредсказуемый. А главное, всегда придет на помощь в трудную минуту, особенно, когда требуется одолеть бутылочку-другую.

Однажды он повел меня с моим одногруппником и постоянным сотрапезником  Валериком в музей на выставку о культуре казачества. После экскурсии, как полагается, возникла масса впечатлений и многоообразие мнений, которые следовало привести к консенсусу. Ну не на сухую же это делать! И что главное, не успели мы не то что выпить, а даже дойти до магазина, как вдруг в пять часов дня на оживленной улице Семеныч громко запел: «Только пуля казака во степи догонит, только шашка казака с коня собьет». Конечно, Семеныч большой оригинал, мне кажется, ему по барабану, что о нем думают. Я даже завидую ему поэтому, потому как сам я – серая мышка, зависящая от мнения окружающих.

На нас стали недоуменно оборачиваться, а одна пожилая женщина даже испуганно шарахнулась в сторону и сердито крикнула: «Совсем обнаглели. Куда милиция смотрит?» Оказалось, милиция смотрела куда надо, и сольный концерт сорвали два подскочивших пэпээсника. Правда, нам крупно тогда повезло: служивые с юмором оказались и в хорошем настроении. Да и сработало обаяние художника из народа, каким любит себя подавать Семеныч. Помню, сержант махнул рукой: «Ну ладно, мужики, обойдемся без протокола, только чтоб мы вас здесь сегодня не видели». Мы, естественно, не глухие и не дебильные, чтобы раздражать ментов, - тут же исчезли, как ниндзи.

Мне нравится бывать у Семеныча. У него легко. По-настоящему легко, как в детстве, без натуги, так что можно было бы общаться и без водки, но с ней душевней. Живет он в обычном деревянном доме в Бутове. Дом простой, но основательный. Двор засажен рябиной. Сейчас, в середине сентября, пройти мимо, не вывернув шею, невозможно: зачаровывает, приковывает взор желто-багровое полыхание листвы, из которой вот-вот брызнет, разлетится во все стороны алый сок налившихся силой ягод.

Что-то некстати во мне поэт проснулся, ну прямо Тютчев. Вообще-то я учусь в Литературном институте, но писать не умею, поэтому причислил себя еще на первом курсе к авангардистам и, чтобы выделиться из общей массы, стал писать матерные рассказы. Многим это нравится, но боюсь, что когда-нибудь мода на такой авангардизм пройдет, и все поймут, что король-то гол. Ну, да там что-нибудь придумаем. Во всяком случае, в свой Замухрыхинск-Зачуханский я не вернусь, а прожить в Москве смекалки у меня хватит, тем более что диплом литинститута, до которого осталось рукой, да что там рукой, мизинцем подать, – спасательный круг в океане жизни. Пожалуй, для меня, не москвича, это даже шлюпка, которая сама довезет до причала благополучия и известности, если уж не мировой, то звание сверхпочетного жителя Замухрыхинска обеспечит, так же как и гордость его обитателей за подаренную миру глыбу авангардизма.

- Эй, Николай, куда так летишь? - выводит меня из мечтаний окрик Семеныча.

Он стоит под высокой молодой кедеркой, растущей чуть поодаль от рябинок, - вот я его и не заметил. Вообще-то кедр с трудом приживается в средней полосе России: ему больше по нраву зимний мороз и летняя жара. А вот у Семеныча все-таки зацепился за жизнь, окреп и быстро пошел в рост. Семеныч любит его и гордится им. «Я в него свою душу вдохнул, - любит сказать он при случае, - так что душа у нас с ним одна. Он все понимает, что я говорю ему, вот только сказать не может, а скорее, я ни хрена не понимаю».

Семенычу доставляет удовольствие поговорить о своей кедерке. «Кто-то себе собаку заводит, кто-то кошку, а я себе вон какого красавца под старость завел»,- обнимает он дерево и весело смеется. А смех у него своеобразный, громкий, без удержу, как у ребенка. И если учесть, что Семеныч мужик юморной и любит посмеяться, то становится понятно, почему к нему так тянутся люди. У него часто бывают гости, мне даже повезло познакомиться с одним спившимся чемпионом мира по самбо, который все сокрушался, что дважды «брал» Кубок мира и Союз и ни разу Россию. У Семеныча я пил и с экс -режиссерами, -спортсменами, -музыкантами, -писателями местного разлива. Поначалу с ними было интересно, а потом приелось: достали все эти жертвы обстоятельств и каких-то непонятных заговоров. С каким-то занудным поэтом, возомнившим себя новым светилом мира, нас даже пришлось разнимать, после того как я дерзнул посоветовать ему заменить одну строку.

По большому счету все эти некогда знаменитые – отстой. Но встречаются и интересные люди. Особенно мне понравился Петр Иванович, преподававший прежде в МГУ философию. Вел себя Петр Иванович просто, безо всякой рисовки, но когда он начинал о чем-нибудь рассуждать, то я ловил себя на мысли, что, в сравнении с ним, сам смотрю на мир из какой-то амбразуры.

Мне очень грустно видеть, как Петр Иванович падает. И что больнее всего, у этой пропасти он оказался не неожиданно, а специально - это его выбор. Не забуду его слов: «Я Бога предал. Он мне дар дал, великий дар, а я его продал за тридцать серебренников, когда в коммерцию подался. И я себе этого не прощу сам, а потому и у Бога просить не буду - не за что меня прощать. Сдохну, как собака, где-нибудь под забором, и смерть моя не искуплением будет, потому что искупление тоже заслужить надо, а позором. Ну, да и ладно».

Моя ладошка безнадежно тонет в сухой лапище Семеныча. Я пытаюсь изобразить крепкое мужское рукопожатие, и мы заходим в дом. Внутри так же просто и основательно, как и снаружи. Кухня отделана вагонкой. На стенах висят резные шкафчики; табуретки широкие, на толстых квадратных ножках. Все это – дело рук хозяина. «Плевать я хотел на все эти моды», - часто повторяет Семеныч. Он вообще резок в суждениях и категоричен, лично у меня так не получается: наверное, много интеллигентов в роду было. «Настоящая вещь, - продолжает он, - должна быть кондовой, на века справленной, а не чтобы через месяц развалиться. Мы еще к этому вернемся. И к мебели для внуков и правнуков из живого дерева, а не из вонючей мертвой трухи. Не всем это будет по карману, но пластмасс только дураки уважают, авангардисты навроде тебя - мертвый он, пустой. Умный мужик конды должен держаться. У кедры вон ветер всегда макушку ломает, а конда ему не по зубам. Бывает, ураган пройдет по тайге - все гнется и ломается, а кондовое дерево стоит. Скрипит, чуть поддается, но стоит. Вот так-то! И если уж уступает ветру, то не ломается – целиком погибает, с корнем выворачивается. Не иначе! А сейчас березу больше любят. Хороша она, слов нет, но бабье дерево - не мое».

Самое главное, жизнеопределяющее слово у Семеныча - кондовый. В Москве оно теперь почти неизвестно, по большей части сибирское словцо. Мы и познакомились-то благодаря ему.

Было это четыре года назад, когда я только приехал в Москву и, естественно, как все провинциалы, первое время часто слонялся по Арбату – вкушал наслаждение столичной жизнью. Он мне тогда еще не успел надоесть, и я просто балдел от его лубочной оживленности. Помню, мое внимание тогда привлек  один художник. Среди своих интеллигентного вида собратьев он выделялся как сучок на идеально гладкой доске: невысокий, крепко сколоченный, с ручищами, в которых, казалось, карандаш должен был разлететься в щепки при первом же штрихе. Походил он скорее на грузчика, чем художника. Но удивительно! - рисовал он быстро и легко.

«Кондовый мужик», - не сдержал  я своего восхищения, указав на него Валерику, своему верному Санчо Пансе с первого же дня нашего знакомства. Мужик вдруг обернулся: «Не из Сибири ли будешь?» Так мы и познакомились. А когда выяснилось, что мы с Семенычем из одного города, еле сумевшего попасть в географический атлас, то просто опупели. Даже снаряд чаще попадает в одну воронку, чем могут встретиться два муравья из одного муравейника, унесенные ветром в разное время.

Семеныч не спеша расставляет на столе в комнате нехитрую закуску. Я, как обычно, рассматриваю новые картины, стоящие вдоль стен – это на продажу. Других Семеныч не пишет. Висят на стенах только три картины, его любимые. Одна мне нравится. На ней ничего особенного: простой деревенский пятистенок из растрескавшихся почти черных от времени бревен, и первый лучик пробуждающегося солнца осторожно подкрадывается к распахнутой настежь двери на высоком крыльце. Мне  все время хочется оказаться в самом доме, увидеть его изнутри. Две другие картины я не люблю. На них мост через Потазку в Сибирске и какой-то мрачный бурелом в тайге. На меня они нагоняют тоску, а для моих лет рановато печалиться.

Я останавливаю взгляд на новой картине со сказочным заснеженным лесом, розоватом от пробившихся сквозь тучи лучей.

- Ну и что там хорошего нашел? - подходит Семеныч. – Ремесло оно и есть ремесло.

- Нормальная картина. Мне нравится, - отвечаю я.

- Ни хрена ты не смыслишь в живописи. А еще писатель, знаток жизни… Это же натуральное фуфло в лакированной обертке. Обертку-то разверни, - распаляется он, - говно, большой кусок говна на розовой палочке. На продажу сойдет. А ты такие картинки никогда не бери: оглупляют они. Настоящее должно душу бередить, помниться всю жизнь. Вот тогда это искусство. И ему упаковочный материал не нужен. А это – мертвечина для дураков. Вместо ковров понавешают - и довольны. Мода, видишь ли! Ценители изящного хреновы! А завтра скажут, что модно табуретки к стенам приколачивать, - начнут заказывать за штуку баксов.

Мы наконец садимся за стол. Выпиваем за красоту и гармонию вселенной, за бабье лето. Я с наслаждением похрустываю упругим черным груздочком.

-Ну, Семеныч, за одни только грибки ты уже оправдал свое появление на свет, - делаю я шутливый комплимент его кулинарным талантам.

Я ожидаю какой-нибудь шутки в ответ, но он неожиданно грустнеет:

-И только-то! Да я, может, появился для чего-то другого, а не для засолки грибов. Это любая баба может. А я, Коля, так до сих пор и не знаю, зачем я есть. Художник... Но всего лишь неплохой. Таких – хоть куда плюнь – попадешь. Много нас, Коль, даже слишком. Большинство мучается от своей бесталанности, а признаться стыдно. И отказаться от пути, по которому уже столько прошел, страшно. Я вот по молодости все стремился к чему-то, ждал, что вот-вот свою Галатею создам. Да не получилось. Какое-то время еще пыжился, а потом чую – уперся в потолок – и все, дальше не дано. Может, работал мало, а скорее просто достиг своего предела. У каждого он свой, а чтобы прорваться требуется какое-то сверхусилие  или озарение. Не знаю точно, но что-то тут нужно, что? – я и сам пока не понял, иначе моя фамилия была бы Пикассо или Дали. Короче, как я ни бился - бесполезно. Потом перекройка началась. Нина запилила: другие зарабатывают, а ты на никому не нужную мазню жизнь тратишь. Сдался я, Коля, разуверился в себе. Настоящее искусство не прокормит, а вот ремеслом можно неплохо жить. Пошел я на Арбат. А веришь – нет, душа стала болеть. Поначалу деньгам обрадовался, да и Нина приосанилась: достаток почувствовала. Хоть последние годы нормально пожила. А потом она от рака померла. Я с горя запил. Да так, что однажды в психушке проснулся – «белочка» привела. Оглянулся назад, на хрена, думаю, жил? Годы мелькнули, как топором обрубило, и сижу я, как та бабка, у того же корыта, что и прежде. И исправить что-то уже поздно. Пытался, правда, что-то изменить. Детей нет, жена умерла - дай, думаю, писать начну настоящее, не для кармана, а чтоб потомки помнили: был, мол, такой замечательный художник. И знаешь, Коль, ни хрена не вышло. Если и была когда-то искра, дым один остался. А может, и не было ее вовсе. Так, самообольщение. А душа болит: может я не свою жизнь прожил – чужую. Может, мне не надо было в Суриковское поступать. Я ведь в детстве мечтал врачом стать. Жил бы себе спокойно, людям пользу приносил. Пописывал бы в свободное время для удовольствия – и достаточно. А главное, с душой в ладу бы жил, себя не жег. А так нервы одни только трепал себе, всегда в тревоге и беспокойстве: годы уходят, а я ничего стоящего не создал, и дальше Арбата меня никто не знает.

- Семеныч, - перебиваю я его, - да у тебя прекрасная картина есть про дом.

- Ну да, пожалуй, ты прав, но ведь это мизер. Для художника это обвинительный акт: мог, да не сделал. Так-то, Коль.

Семеныч замолчал, и пауза, чувствовалось, была тягостной для нас обоих. Он разлил по стаканам:

- Ну, давай. Чтобы у тебя получилось как надо.

Мы выпили, и Семеныч продолжил: «Картину эту я тебе дарю. Пусть у тебя память обо мне хорошая останется. Только ты взвесь, свою ли жизнь решил жить или чужую. Не то грыжу наживешь и разбитое корыто под старость, как я».

Мне становится не по себе от его слов, ведь все, что он говорит, правда, которую я всячески прогоняю от себя, потому что хочу жить хорошо и войти, как говаривал Топтыгин, в анналы истории.

- Семеныч, а что ты предлагаешь? Ехать назад в наш колхоз? Прозябать в нищете и спиться от безнадеги?

- Коль, насчет безнадеги спорить не буду, а вот колхоз у тебя в голове, а не в Сибирске. И в конце концов, - повышает голос Семеныч, - Москва, конечно, современный город, красивый, но суеты слишком много. Под старость оглянешься: пожить-то не успел – просуетился. А жизнь – это прежде всего разговор с миром вокруг и в себе. А какой тут разговор, если одна суматоха и беготня. Для творчества покой нужен. Не обязательно уезжать далеко, но из Москвы беги, пока не поздно. Меня лично этот город высосал.

Этот невеселый разговор уже начинает утомлять, и я говорю несколько резче, чем следует:

- Ну, взял бы и уехал давно уже. А то давать советы мы горазды, а сами все по-другому делаем.

Странно, обычно раздражительный, Семеныч отвечает на удивление спокойно:

- А Москва не отпускает. Затягивает, как трясина – все глубже и глубже. И понимаешь, что надо уходить, а воли уже нет. Сладкий плен. А ты еще молодой, вот и беги, пока есть силы. С годами менять что-то в жизни становится все труднее. Опоздаешь – станешь литератором, одним из большой кучи. А писателей, Коля, по пальцам пересчитаешь.

- Знаешь, Семеныч, может ты и прав. Только я уже свои корешки оборвал, в Москве буду приживаться. Мне здесь нравится.

- Ну, смотри… - пожимает он плечами, - тебе виднее, за тебя ведь никто не решит. Может, тебе и повезет ухватить жар-птицу за хвост. Только ты определись, для чего жить будешь: для себя или для Бога в себе. Главное, чтоб не попал в тупик, как я. Я ведь, Коля, в самый настоящий тупик зашел. Толку с меня никакого в этой жизни не получилось, детей нет: вначале все чего-то боялся, в основном, что жилья нет, а потом уже и у Нины заболело что-то там по женскому делу. Сопьюсь я, чую, окончательно, потому что не для кого и не для чего жить. Вот это и есть тупик.

Я всегда с удовольствием ночую у Семеныча: в просторном деревянном доме дышится легко, и утром вскакиваешь с мягкой пуховой перины свеженький, как огурчик. Почему-то новое тысячелетие стыдится этих перин, как молодой щеголь старухи-матери. Только у Семеныча здесь, в самой Москве, я встречаю этот уют отходящего времени, размеренного и покойного. И все же в этот раз я не остаюсь. Что ж поделать, зацепил меня Семеныч своим разговором. Я чувствую в себе какую-то гнетущую тяжесть, какую, наверное, должны испытывать священники, принявшие исповедь. Мне очень хочется в ночь, в тишину, чтобы  в одиночестве бродить по улицам и читать все стихи, какие вспомнятся.

И я уезжаю. Картину, естественно, оставляю: в общаге ее изрисуют,  испохабят наши продвинутые оболтусы. Семеныч моим скорым отъездом слегка обижен, хотя и не подает виду, только глаза его чуть покраснели и увлажнились.

Прежде чем шагнуть в распахнувшуюся дверь электрички, я сжимаю что есть силы его руку:

- Семеныч, не обижайся. Надо мне сегодня домой.

- Все нормально, Коля. Давай… до встречи.

Ах, Семеныч, какой же я дурак, что не остаюсь у тебя. К сожалению, предначертанное нельзя изменить, как и предвидеть, иначе я бы остался. Но так устроена жизнь - испытывать вину  перед уходящими за ее черту. Под утро, когда я увижу первые сны, ты сгоришь со всем своим домом, и искореженный огнем кедр, который я после увижу на пепелище, долго будет затем пугать меня в снах, качая на ветру черными обгорелыми ветками.

А сегодня мне приснился тот дом на картине. Я видел его издалека. Кто-то стоял возле распахнутой настежь двери и, щурясь от солнца, приветливо махал мне рукой и громко смеялся, как смеются дети.

2007 г.

3-е место Миронов Василий Юрьевич (г. Бобруйск, Республика Беларусь)

СЛУЧАЙ ИЗ МЕДИЦИНСКОЙ ПРАКТИКИ

Лёгкий щелчок, слабое шипение динамика:

– Улица Красная, 13. Там непонятно что… соседка звонила, бабуля старенькая… мужчина без сознания, за пятьдесят… она не знает точно…

– Красная? – врач выездной бригады «скорой помощи», сидя на переднем сидении старенького «УАЗика», тяжело открыл слипающиеся после ночного дежурства глаза, – Красная? А квартира, квартира?...

– Сорок два.

– Фамилия?! – Ефим Михайлович подхватился – сна как не бывало, – фамилия? – настойчиво требовал врач.

– Соседка не уверена, старенькая совсем, говорит – недавно приехал, точно не уверена – толи Луков, толи Лучков…

– Лукин? – вскрикнул врач «скорой», – Лукин?

– Может и Лукин, она не знает точно. Говорит – проживает один, родных нет. Может, просто пьяный? Посмотрите на всякий случай.

Динамик потух.

Водитель «скорой» – Александр, ещё молодой паренёк, удивлённый такой внезапной переменой в поведении своего дежурного врача, вопросительно посмотрел на доктора, ожидая команды. Саша пришёл в «скорую» совсем недавно из небольшой бюджетной организации, где привык не спеша возить шефа по совещаниям, да домой на обед. И когда по ветру перемен его прежнего работодателя лишили персонального служебного авто, Саша был вынужден перейти на более беспокойную работу водителем «скорой помощи». Естественно, вручили ему не самую навороченную «спасалку», а старенький, добитый всеми жизненными невзгодами и не самыми лучшими уральскими дорогами, полуржавый «УАЗик», который давно уже перешёл все мыслимые и немыслимые временные и километражные границы списания. Как ещё двигался этот чудо–аппарат времён Черепановых, не разваливаясь на бесчисленных городских колдобинах – большая загадка. Молодым везде у нас дорога – это понятно, а вот как на такую развалюху попал опытнейший реаниматолог семи медицинских пядей во лбу – Гацман Ефим Михайлович, о котором давно по городу чуть ли не легенды ходили, а руки называли не иначе, как золотые? Как, как – попал, да и всё. Видно, были причины, но абсолютно точно, что его предпенсионный возраст тут ни причём.

– Давай, Саша, давай, дорогой, не подведи! – хлопнул Ефим Михайлович ладонью по металлу допотопной приборной доски автомобиля.

Волнение доктора невольно передалось и водителю. Он лихо втиснул педаль акселератора и подскочивший «УАЗик», словно старый ишачок, получивший хорошего пинка под одно место, бодро выскочил в автомобильную гущу утреннего города. Ефим Михайлович тяжело прикрыл глаза, но это была вовсе не  дремота, это нахлынули воспоминания…

***

Красная, 13 встретила Фиму не очень приветливо. Можно сказать – совсем неприветливо. Да что там говорить – злобно встретила. Не успела вселиться маленькая еврейская семья из трёх человек в однокомнатную новую «хрущёвку», а уже через полчаса семилетний Фима Гацман с рёвом поднимался на свой пятый этаж, размазывая по щекам кровь из рассеченных губ и вдрызг разбитого носа. Что ж, новостройка сразу предъявила свои жёсткие правила – чужие здесь не ходят. А вот, как стать своим в совершенно новом, ещё только зарождающемся жилом районе небольшого уральского городка – ни в каких правилах не прописано.

Чем не понравился Фима местным «аборигенам» – таким же мальчишкам, заселённым в эти пятиэтажные коробки чуть ранее: кто – месяц, кто – два назад, а кто уже и с полгода, худющий, на тоненьких, как у грача, ножках, интеллигентный еврейский мальчик понять не мог. Едва выскочив из подъезда в этот не совсем ещё благоустроенный двор, с такой нелепой открытой улыбкой от уха до уха, (видимо, от распирающего счастья), Фима мгновенно споткнулся о холодный прищур нескольких пар мальчишечьих глаз, явно выражавших чувство глубокого презрения. Может, здесь всех новеньких так встречали? А может, парням в пузырчатых штанах–шароварах и непонятного цвета кофтах на резинках снизу не понравилась аккуратная Фимина рубашечка в синюю клеточку, да новые короткие брючки–бриджи на шлейках? Уж, больно по щёгольски всё это выглядело.

Ещё пару минут назад ошалевший от восторга Фима носился по огромной пустой комнате, рассматривая со страхом квадратный платок неба через открытую дверь, ведущую прямо из комнаты на неведомое ранее чудо – собственный балкон. А потом, осторожно делая полшага через порог балкона и замирая от страха открывающейся высоты, смотрел сквозь железные прутья на маленькие фигурки людей, копошащихся где–то внизу. После страшного деревянного барака, где он родился и вырос, откармливая клопов, после всей этой ужасной толкотни в узком грязном коридоре, заваленном различными ящиками, мешками, ободранными лыжами, старыми вонючими матрацами, велосипедами, после вечно залитой общей кухни, после вечно закрытого туалета – отдельная однокомнатная квартира! Это ли не счастье? А в этой квартире, представляете – чугунная печь в отдельной кухне и, самое невероятное – отдельный туалет, да ещё с маленькой квадратной чугунной ванной. Фима быстро нашёл на кухне небольшие дверцы прямо в стене под подоконником, там были две полки и прямо в стене – дырка, закрытая только металлической сеткой – холодильник для продуктов! Счастье–то какое!

Именно с таким чувством телячьего восторга выбежал тогда Фима  в свой новый двор, свой новый мир, в котором ему предстояло жить и взрослеть. Местные «аборигены» мрачно обступили Фиму полукругом,  дёрнули за воротник сзади, спереди наступили на новый сандаль и всё… дальше описывать нечего. Мальчишки семи–восьми лет – народ жестокий. Вот и били, пинали новенького они почти по–взрослому – стараясь непременно попасть в лицо. Мама Фимы, медсестра по профессии, ужаснулась увиденному, но мгновенно взяла себя в руки и принялась отмывать, чистить, а затем раскрашивать йодом физиономию своего несчастного сына.

***

– По Новой или по Циалковского?

– А? – голос водителя вернул доктора в настоящее, Ефим Михайлович вздрогнул, – давай по Циалковского, там сейчас машин меньше будет.

Ох, как же ошибался доктор: в городе наступало самое горячее время пик, когда несметные железные тарантасы различных иномарок спешно развозили своих хозяев по месту работы. За зиму раскуроченные, разваленные, разбитые дороги будто ехидно улыбались промоинами луж неопределённой глубины всем, выказывающим сейчас особое нетерпение, водителям. Быстрее хотите? А вот вам кукиш очередного наспех поставленного дорожного знака – «ремонтные работы»! Хотите вывернуть вправо? А вот вам «кирпичик» под ту арку! Хотите влево? А вот вам «обгон запрещён»! В этой раскачке медицинского «УАЗика» среди бугров и ямок – глаза доктора вновь закрылись…

***

Несколько дней Фима залечивал раны. А когда вновь решился выглянуть на улицу, с опаской озираясь по сторонам – его как будто уже ждали. Ловким движением кто–то сдёрнул с него кепочку и кинул по кругу. Мальчишки начали перекидывать её из рук в руки, потешаясь над Фимой, пока тот тыкался, как неловкий щенок, от одного пацана к другому и беспомощно озирался, бесконечно опаздывая перехватить свой нехитрый головной убор. Самый длинный мальчишка из образовавшегося весёлого круга уже замахнулся кепкой, рассчитывая забросить ту как можно выше на ветки ближайшего дерева, как внезапно чей–то крепкий подзатыльник толкнул его прямо навстречу Фиме. Кепка сама выпала прямо в руки своего ошалелого маленького хозяина. Смех мгновенно затих, когда мальчишки обернулись на возмутителя их неспешного веселья – позади них стоял Витька Лукин. Это был парень их же возраста – не выше, ни крепче, но уже очень известный за свою бесшабашную задиристость. Дрался Витька так лихо и отчаянно, что и более старшие мальчики не желали с ним связываться, посчитав себе дороже конфликтовать с этим сумасшедшим. Вот и на этот раз пацаны быстро разошлись, посчитав своё развлечение на сегодня законченным.

– Ты кто? – задал Витька вопрос новенькому.

– Я – Фима…

– Ну, и трус ты, Фима.

– Я слабый, их много… – протянул Фима, будто для него количество соперников имело какое–то значение.

– Это не главное. Главное – всегда смотреть врагу в лицо так, чтобы он понял, что сегодня сдохнет, даже если приедет на танке.

Больше Фиму никто не обижал. Худосочный, безобидный Фимка Гацман, совершенно неожиданно и для себя самого и для всех остальных, совершенно непонятно по какой причине стал лучшим, «не разлей вода», другом Витьки Лукина. Вот они – парадоксы простых дворовых историй.

***

Рёв нескольких нетерпеливых клаксонов нарушил ход воспоминаний Ефима Михайловича:

– Что такое?

– Да вот, урод какой–то выскочил прямо перед трамваем на обгон слева, зацепил рельсу, заглох – сразу пробка.

Ефим Михайлович, возможно, в другой раз и предложил бы новому водителю пару нравоучений по поводу недопущения классификации некоторых членов общества под группу «уроды», но сейчас только  недовольно встряхнул седеющей гривой волос:

– Включай «музыку», объезжай по встречке… давай, Саша! – прикрикнул он внезапно, заметив нерешительность своего водителя.

Парень  мгновенно стряхнул секундное замешательство, щёлкнул  тумблером – тотчас взвыла душераздирающая сирена, по тесно прижатым бокам соседних машин полыхнуло проблесковым синим пламенем. «Скорая»  выскочила на встречную полосу и едва увернулась от тяжёлого самосвала. Ефим Михайлович даже не шелохнулся – как же далеко были его мысли…

***

Школа № 85 повидала многое. Большое каменное здание было возведено уже после войны на центральном взгорье средь предполагаемых новостроек. Долгое время школа была видна со всех сторон, словно церковь в деревне и за двадцатку календарных лет, обрастая коробками пятиэтажек, она так и не спряталась за их стенами – уж, больно выгодное имела расположение. Имела и свою богатую историю, да вот была ли в ней такая, когда из класса в класс переходили два неразлучных товарища, но два таких разных мальчика: один – отчаянный дебошир, драчун и двоечник, а другой – полная противоположность – прилежнейший, не по годам умненький отличник – Фима Гацман? Об этом история умалчивает, но вот то, что объединяла этих двоих самая настоящая пацанская дружба – это факт. Тут не поспоришь, а иначе как понять, что дважды (!) педсовет предлагал Фиме сдать экстерном программу и «перескочить» через класс, а то и сразу через два и дважды Фима отказывался – наивные, на кого же он бросит Витьку Лукина, которому давно светило второгодничество, начиная ещё с пятого класса. Фимка вытаскивал незадачливого товарища всеми правдами и неправдами: писал за него сочинения, специально допуская позволительное количество ошибок, чтоб смотрелось более–менее правдоподобно и не сильно бросалось в глаза истинное авторство, решал за него все контрольные, предварительно расправившись со своим вариантом, и так далее. На кого же теперь оставлять его, а?

Когда десятилетка закончилась и встал вопрос о дальнейшем направлении жизненного пути, понятно, что для Фимы всё было предельно ясно – только медицинский! А какие ещё варианты могут рассматриваться в семье потомственных медиков несчётного количества еврейских поколений? Фима уговорил Виктора пойти с ним на сдачу экзаменов, предполагая повторить школьный вариант своей «скорой» помощи. Почти получилось… не окажись профессор столь ушлым, ловко подловив Лукина на приёме «шпоры». Несостоявшийся студент был немедленно изгнан с позором из аудитории без малейшего сожаления обоих.

– Ну, и ладно, – буркнул Витёк огорчённому Фимке после сдачи, – поеду во Владик, в мореходку, там возьмут…

Взяли.

***

– Ребята, повторный вызов был на Красную… – шуршание динамика вновь прервало воспоминания доктора, – похоже, серьёзно, скорее всего – сердечный приступ, старушка говорит – практически не дышит, поторопитесь…

Дикий скрежет тормозов старенького «УАЗика». Ефим Михайлович чуть не разбивает голову о лобовое стекло. За перегородкой вскрикивает медсестричка – ударилась.

– Саша!...

– Да, вот, смотрите! – взвизгнул водитель.

Прямо перед «скорой» у грузовика, гружёного досками, от резкого маневра лопнуло крепление, кузов накренился, слетела петля борта, доски посыпались на проезжую часть. «Скорая» едва не влетела стеклом прямо в торцы своеобразного деревянного веера из досок. Ефим Михайлович выскочил из «УАЗика», подбежал к грузовику, дёрнул за дверцы:

– Жив? Жив! – тут же бегом назад в три прыжка, – Саша, сворачивай, давай дворами, тут уже недалеко. Ну, быстро, Саша, быстро!

***

Витёк, Витёк! Ох, и покидала тебя судьба по странам и континентам! Сколько же повидал ты, пересекая бездонную прорву воды различных морей и океанов бесчисленное количество раз. Иногда возвращался в свой городок, женился, разводился, опять уходил в море. Сколько же раз всё это происходило? Лукин изредка напоминал о себе и в жизни Фимы, оставлял какие–то новые координаты, адреса каких–то новых экзотических мест проживания… и снова исчезал в неизвестном направлении и никакие письма не могли догнать его мятущуюся по чужим краям душу. И, в конце концов, Лукин потерялся окончательно.

***

– Да, что же это за день–то сегодня такой? – выругался Ефим Михайлович после очередного резкого тормоза «УАЗика».

– Не пускают, – мрачно пояснил Саша, крепко вцепившись от злости в старенький выщербленный руль, аккуратно забинтованный голубой изолентой.

Впереди, почти поперёк узкой внутри дворовой дороги, наискосок боком стоял огромный лакированный чёрный джип. Почти, все его двери были открыты. От машины из мощных динамиков била прямо в упор волна неких ударных звуков, наверняка претендующих гордо именоваться современной музыкой. Навстречу этому джипу почти в лоб стоял такой же монстр иностранного автомобилестроения. Водительская дверь также была открыта, но за рулём никого не было. Видимо, водитель, встретив «другана», просто пересел в его джип поговорить за жизнь.

Ефим Михайлович побелел от негодования. Он оценил опытным взглядом свою медицинскую дорожную коробку, щёлкнул на секунду крышкой, вышел из машины «скорой» и направился в сторону джипа:

– Пропусти «скорую», – тихо, но твёрдо проговорил он квадратному блестящему затылку. Лысый «кубик» соизволил повернуться к доктору, не спеша оценил того снизу вверх узкими свинячими глазками:

– Чё… вот это? – он оглянулся на замызганный грязью автомобиль «скорой помощи», словно чистокровный арабский скакун на конька–горбунка и дикое ржание несколько секунд сотрясало крышу заморского чудо–автомобиля.

– Эту, – холодно повторил доктор.

Потухшее, было, на секунду ржание всколыхнулось с новой силой:

– Не кипишуй, Айболит. Тебе чё, принципиально? Видишь – люди заняты, разговаривают… жди значит.

Смех прекратился в одно мгновение, как будто кто–то, вдруг,  нажал кнопку стоп–кадра. Охранник с переднего сиденья коротко дёрнулся, повинуясь своему служебному долгу перед хозяином, но тут же замер, как и все остальные, едва его глаза встретились с не моргающим ледяным взглядом доктора. За секунду до этого произошло нечто неожиданное: мгновенное резкое движение руки эскулапа, более похожее на короткий бросок кобры и вся «группа товарищей», сидящая в роскошном джипе, с ужасом уставилась на короткую толстую шею своего лидера, напоминающую раздутую камеру легкового автомобиля. В этой шее глубоко торчал шприц с неизвестной жидкостью. Большой палец доктора спокойно накрывал торец поршня и был готов в любое следующее мгновение протолкнуть эту жидкость прямо в «камеру». Совсем, как палец на курке пистолета, готовый к мгновенному выстрелу.

– Да–да, он самый – цианид калия, – Ефим Михайлович говорил тихо и все внимательно слушали, – мгновенная потеря сознания, затем паралич дыхания, то есть – полный каюк. Это мы собак сейчас усыпляли, вот осталось… заводи, – приказал доктор.

Огромный пиджак даже не пошевелился, только рука очень осторожно дотянулась до замка зажигания и нежно повернула ключ.

– Очень медленно, – попросил Ефим Михайлович, удерживая руку на шприце. Однако, последняя просьба уже была излишней. Тяжёлый полугрузовик на удивление плавно отодвинулся от поцарапанного «УАЗика» в сторону. С правой стороны заморского металлического чудовища, больше похожего на  танкетку, чем на легковой автомобиль, открылась лакированная дверь. Очень медленно, словно в замедленной съёмке гангстерского фильма, из неё вышел «сотоварищ» бычьей шеи – водитель второго внедорожника и, заведя почти бесшумный на малых оборотах двигатель, убрал и свой автомобиль в сторону.

Саша, наблюдавший всё это происшествие из своего «УАЗика», заранее приоткрыл правую дверь «скорой», подъехал вплотную к доктору. Тот выдернул шприц, спокойно сел в кабину и металлический авто–старичок тут же рванул с места. Ефим Михайлович выдохнул и отбросил шприц на пол.

– А что там? – мотнул головой в ту сторону Саша.

– Глюкоза, – Ефим Михайлович улыбнулся устало.

Когда «скорая» в очередной раз затормозила, упёршись в металлическую трубу, преграждающую проезд – эдакий самодельный шлагбаум с цепью на амбарном замке, Ефим Михайлович взял свою походную коробку неотложной помощи:

– Дальше я сам, тут уже близко.

Он стремительно зашагал вглубь дворов. Медсестра выскочила из машины и кинулась следом. «Вот он, дом мой, Красная, 13. Сколько же я здесь не был, – подумал Ефим Михайлович, приближаясь к своему, некогда, подъезду, – что ж так нас тянет в эту старую хрущёвку? Неужели нет милее места на земле? Вот и Витька вернулся…»

Чуда не случилось. Когда Ефим Михайлович зашёл быстрым шагом в знакомую дверь, открытую настежь, его встретила бабулька, видимо, та самая соседка, что звонила в скорую:

– Вот, ведь, я – старая, ещё шамкаю, а тут такой молодой… – она неслышно присела на табуреточку.

Сестричка быстро проверила пульс недвижимо сидящего в кресле мужчины крупного телосложения, вздохнула:

– На десяток минуточек раньше бы…

Ефим Михайлович молча вглядывался в скованное смертью лицо друга:

– Эх, Витёк, Витёк, – наконец выдохнул он.

– Вы его знали?

Доктор ничего не ответил.

Главврач вышел из–за стола, подошёл вплотную к Ефиму Михайловичу и дружески приобнял его левой рукой – в правой он держал заявление на увольнение, которое только что старый доктор положил ему на стол.

– Ефим Михайлович, дорогой вы наш, два месяца осталось. Доработайте спокойно в кабинете. Юбилей, как–никак, отметим, как полагается, проводим торжественно.

–Нет, Семёнович, всё…

Главврач вздохнул, посмотрел в глаза старому заслуженному доктору и понял, что это окончательный вариант и любые уговоры в данном случае будут бессмысленны.

Где–то через год сильно постаревший и осунувшийся Ефим Михайлович едва не попал в очень неприятное положение: он так сильно задумался, что ступил на пешеходный переход, совсем не обратив внимания на цвет светофора. Когда визг тормозов привёл его в чувство, Ефим Михайлович виновато приготовился выслушать «добрые», но справедливые пожелания в свой адрес от выскочившего водителя.

– Ефим Михайлович, вы?!

Старик поднял слезившиеся глаза и оторопел:

– Саша? А где же твой «ишачок»?

– А я теперь на «Крафтере» – зверь–машина! А колымагу нашу списали сразу после вашего ухода.

Старик восхищённо оценил новый реанимобиль, начинённый последними техническими новинками:

– А сам–то как?

– Всё замечательно: женился, вот квартиру строим, осенью обещали уже сдать, – Саша искренне улыбнулся, – сын у меня родился, первенец. Виктором назвали – победитель по латыни.

Глаза Ефима Михайловича потеплели:

– Витёк, значит… счастья ему.

Машина «скорой» тронулась и, обгоняя старика, коротко выдала «трель» сирены и одновременно вспыхнула на пару секунд всеми огнями. Старик встрепенулся, торжественно расправил плечи и благодарно махнул рукой вслед.

Жизнь продолжалась.

НОМИНАЦИЯ «ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОД»

1-е место Суханова Вера Анатольевна (г. Смоленск, Россия)

ПЕРЕВОД С НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА

Мартин Опиц (1597 - 1639)

УТЕШЕНИЕ В ПРЕВРАТНОСТЯХ ВОЙНЫ

(отрывок из поэмы)

Булыжник раскалился добела,

И мостовая жаром пышет.

По башне, словно пот, течет смола,

Гудит огонь, объявший крыши.

А тот, кто пал под ураганом пуль,

Сгорел иль задохнулся в дыме,

Счастливей оказался, и ему ль

Жалеть о горестной кончине?

Стократ была ужасней участь тех,

Кто думал, что обрел спасенье:

Таких свирепых, низменных утех

Не видел мир со дня творенья!

Ни детский плач, ни старцев седина,

Ни стоны тех, кто еле дышит

Не тронут извергов. Идет война.

Она все преступленья спишет.

Здесь не помогут знатность или сан,

Неправый суд вершится скоро.

Так волк, забравшийся в овечий стан,

Всех загрызает без разбора.

И на глазах несчастного отца

Насильник ненасытный в яри

Терзает дочь его - его птенца -

Осатанев в хмельном угаре.

В домах и храмах вырезали всех

В безудержной звериной злобе.

Да что там! Умертвили даже тех,

Кто в материнской был утробе!

Кидались женщины с детьми со стен,

Страшась позорного закланья.

Что я могу сказать несчастным - тем,

Кто жив и жаждет состраданья?

Язычники жестоки были, но

Их христиане превзошли давно...

2010 г.

ОРИГИНАЛ

Trostgedicht in Widerwärtigkeit des Krieges

(Auszug)

Das harte Pflaster hat geglühet und gehitzet,

die Türne selbst gewankt, das Erz darauf geschwitzet;

viel Menschen, die der Schar der Kugel sind entrannt,

sind mitten in die Glut geraten und verbrannt,

sind durch den Dampf erstickt, verfallen durch die Wände:

Was übrig blieben ist, ist kommen in die Hände

der ärgsten Wüterei, so, seit die Welt, erbaut

von Gott, gestanden ist, die Sonne hat geschaut.

Der Alten graues Haar, der jungen Leute Weinen,

das Klagen, Ach und Weh der Großen und der Kleinen,

das Schreien, ingemein von Arm und Reich geführt,

hat diese Bestien im mindsten nicht gerührt.

Hier half kein Adel nicht, hier war kein Stand geachtet,

sie mußten alle fort, sie wurden hingeschlachtet;

wie wann ein grimmer Wolf, der in den Schafstall reißt,

ohn allen Unterscheid die Lämmer niederbeißt.

Der Mann hat müssen sehn sein Ehebette schwächen,

der Töchter Ehrenblüt in seinen Augenbrechen

und sie, wann die Begier nicht weiter ist entrannt,

unmenschlich untergehn durch ihres Schänders Hand.

Die Schwester ward entleibt in ihres Bruders Armen,

Herr, Diener, Frau und Magd erwürget ohn Erbarmen:

die Kinder, so umringt gelegen mit der Nacht

in ihrer Mutter Schoß: Ehe sie zum Leben kommen,

da hat man ihnen schon das Leben hingenommen.

Viel sind, auch Weib und Kind, von Felsen abgestürzt

und haben ihnen selbst die schwere Zeit verkürzt,

dem Feinde zu entgehn. Was darf ich aber sagen,

was die für Herzenleid, so noch gelebt, ertragen?

Ihr Heiden reicht nicht zu mit eurer Grausamkeit:

Was ihr noch nicht getan, das tut die Christenheit.

ПЕРЕВОД С НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКА

Мартин Опиц (1597 - 1639)

ПЕСНЯ

Ах, милая, мгновений

Терять не стоит.

Спеши, ведь промедленье

Вредит обоим.

И с каждым днем бледнее

Весны рассветы.

И то, что мы имеем, -

Всё канет в лету.

Веселье, резвый танец –

Всё это минет.

С ланит сойдет румянец,

И пыл остынет.

У губ твоих заляжет

Морщинка сухо,

И зеркало расскажет,

Что ты - старуха.

Сорвем же плод желанья,

Что брызжет соком!

А время увяданья

Всегда жестоко.

Не мелочись, ты знаешь:

Любви крупицы,

Которые мне даришь, -

Верну сторицей.

2010 г.

ОРИГИНАЛ

Lied

Ach Liebste, laß uns eilen,

Wir haben Zeit:

Es schadet das Verweilen

Uns beiderseit.

Der edlen Schönheit Gaben

Fliehn Fuß für Fuß,

Daß alles, was wir haben,

Verschwinden muß.

Der Wangen Zier verbleichet,

Das Haar wird greis,

Der Augen Feuer weichet,

Die Brunst wird Eis.

Das Mündlein von Korallen

Wird ungestalt,

Die Händ als Schnee verfallen,

Und du wirst alt.

Drum laß uns jetzt genießen

Der Jugend Frucht,

Eh als wir folgen müssen

Der Jahre Flucht.

Wo du dich selber liebest,

So liebe mich.

Gib mir, daß, wann du gibest,

Verlier auch ich.

2-е место Ямпольская Мария Андреевна (г. Екатеринбург, Россия)

ПЕРЕВОД С ИТАЛЬЯНСКОГО ЯЗЫКА

Диего Валери (1887―1976)

ДЕРЕВО

Небо бежит полноводной и быстрой рекой,

Светом то солнечным всё заливаясь, то лунным.

Море шумит, набегает волна за волной, ―

Великолепно в своих ускользающих дюнах.

Дерево ― чист и закончен его силуэт ―

Так же темно, как и тот, кто стоит на пороге.

Глянь-ка, молчит, ни листочек не дрогнет, ― нет-нет!

Только пространство полно незнакомой тревоги…

2010 г.

ОРИГИНАЛ

Diego Valeri (1887―1976)

Albero

Tutto il cielo cammina come un fiume,

grandi blocchi traendo di fiamme e d'ombra.

Tutto il mare rompe, onda dietro onda,

splendido, alle fuggenti dune.

L'albero, chiuso nel puro contorno,

oscuro come uno che sta su la soglia,

muto guarda, senza battere foglia,

gli spazi agitati dal trapassodel giorno.

ПЕРЕВОД С ИТАЛЬЯНСКОГО ЯЗЫКА

Фьорелла Маннойа (род. 1954)

ВОЗВРАЩАЮСЬ НА ЮГ

Возвращаюсь на Юг, как всегда возвращаются лебеди.

Возвращаюсь к тебе – с неподвластным желанием, с трепетом.

И предчувствую Юг, как судьбу, всем своим существом,

Ведь сама с Юга, словно вздыхающий бандонеон[1].

Как мечтаю о Юге: луну помню, первые муки…

Я ищу тебя, Юг, в каждом взгляде, оттенке, обличии!

Я люблю тебя, Юг, твой народ, твоё это величие,

И я чувствую Юг, как мужчину, тяну к нему руки…

Возвращаюсь на Юг, как всегда возвращаются лебеди.

Возвращаюсь к тебе – с неподвластным желанием, с трепетом.

Я люблю тебя, Юг, твой народ, всё твоё совершенство,

И я чувствую Юг, как мужчину в минуты блаженства…

Я люблю тебя, Юг! Я люблю тебя, Юг! Я люблю тебя, Юг!..

2012 г.

ОРИГИНАЛ

Fiorella Mannoia

Torno Al Sud

Torno al Sud come si torna sempre all’amore,

Torno da te con desiderio e con timore.

Porto il Sud come un destino dentro al cuore,

Sono del Sud come il respiro del bandoneon.

Sogno il Sud, immensa luna, primo dolore…

Io cerco il Sud in ogni sguardo, in ogni colore!

Amo il Sud con la sua gente, la sua dignità,

Sento il Sud come il tuo corpo nell’intimità…

Torno al Sud come si torna sempre all’amore,

Torno da te con desiderio e con timore.

Amo il Sud con la sua gente, le sua dignità,

Sento il Sud come il tuo corpo nell’intimità…

Ti amo Sud! ti amo Sud! ti amo Sud!..

ПЕРЕВОД С ИТАЛЬЯНСКОГО ЯЗЫКА

Фьорелла Маннойа (род. 1954)

АДАЖИО

Не знаю, где найти тебя,

Не знаю, как искать тебя,

Но слышу голос я в ночи –

То ветер о тебе кричит,

И эта душа, что без сердца,

Она ждёт тебя!

Адажио…

И ночи бестелесны,

И сны мои беззвездны…

И этот светлый образ твой

Проходит мимо, как живой,

Меня заставляет надеяться,

Что найду тебя,

Адажио…

Закрываю глаза – ты здесь,

Нахожу путь небес,

Ведёт меня

Сквозь ад огня,

Ощущаю нутром

Эту музыку, что

Создала для тебя…

Коль знаешь, как найти меня,

Коль знаешь, где искать меня,

Меня обними силой мысли,

Мне кажется, в солнце нет смысла,

Зажги своё имя на небе…

Кто же ты? Скажи!

Ведь хочу я жить

Лишь одним тобой.

Мне кажется, в солнце нет смысла,

Меня обними силой мысли,

Я без тебя – как без хлеба…

Кто же ты? Скажи!

И отдам я жизнь.

Музыка ты,

Адажио…

2011 г.

ОРИГИНАЛ

Adagio

Non so dove trovarti,

Non so come cercarti,

Ma sento una voce che

Nel vento parla di te,

Quest' anima senza cuore

Aspetta te!

Adagio…

Le notti senza pelle,

I sogni senza stelle,

Immagini del tuo viso,

Che passano all' improvviso,

Mi fanno sperare ancora,

Che ti troverò,

Adagio…

Chiudo gli occhi e vedo te,

Trovo il cammino che

Mi porta via

Dall' agonia,

Sento battere in me

Questa musica che

Ho inventato per te…

Se sai come trovarmi,

Se sai dove certami,

Abbracciami con la mente,

Il sole mi sembra spento,

Accendi il tuo nome in cielo,

Dimmi che ci sei,

Quello che vorrei

Vivere in te.

Il sole come sembra spento,

Abbracciami con la mente,

Smarrita senza di te,

Dimmi chi sei,

E ci crederò,

Musica sei,

Adagio…

3-е место Шуханков Андрей Владимирович (г. Новополоцк, Республика Беларусь)

ПЕРЕВОД С ФИНСКОГО ЯЗЫКА

Пяйви Ненонен

"ПАСХАЛЬНЫЕ ОВЦЫ"

Старый мясник медяки пересчитывал –

к Пасхе на стол угощение виделось.

Рядом на рынке лосось воздух впитывал,

глядя на стадо не стриженых идолов.

Возле прилавков толпятся прохожие –

выбор велик, загляденье товарами.

К празднику каждый прикупит хорошее,

и разговеется тучными тварями,

теми, что блеют нескладно, неистово,

не нарушая движенья к прощанию.

И забелеет животного чистого

шкура на ложе Христова молчания…

Бойня ли, больно ль – мельканье безропотно.

Кто-то отдаст, ну а кто-то отнимет и

даже негласно, тишайше, пришёпотно

не назовет убиенных по имени…

Калейдоскоп: друг за другом, в кружение –

смерти и жизни, надежды, отчаянья.

Кто производит простое движение

без сожаления, без причитания?

Люди ли, овцы – кто будет угоднее

на пепелище традиции жертвенной?

Снова пред Смертью одеты в исподнее –

овцы ли, люди с улыбкою мертвенной?

Время – мерило людского дыхания…

Время – мерило овечьей наивности…

Смерть уравняет любые стенания,

веря в банальный закон суггестивности,

и, отрыгнув пережеванных грешников,

в шкурах пушистых – довольная, сытая –

не принимая издёвки насмешников,

спит, охраняема Высшею свитою,

в тихую ночь…

ОРИГИНАЛ

PÄÄSIÄISLAPAAT

Päivi Nenonen

Lampaiden laumoja teuraaksi ajetaan;

Pääsiäisjuhla on ovella kohta.

Teurastaja miettii budjettivajettaan,

Torilla kaupataan tuoretta lohta.

Torilla kaupataan elämän arvoja.

Mausteita, saippuaa, suolaa ja rasvaa.

Kankaita, silkkejä, kamelin karvoja;

Juhlien edellä menekki kasvaa.

Vieritse viedään noin viissataa lammasta.

Kohtalon virta ne tempaisee mukaan.

Yksikään ei pääse erille laumasta;

Lammasta nimeltä kutsu ei kukaan.

Päätä ja sorkkaa ja villaista kylkeä

Kaleidoskooppina ohitse lappaa.

Jonkunhan täytyy ne tappaa ja nylkeä,

Jonkunhan nylkeä täytyy ja tappaa...

Jotta ois paistia juhlijan pöydässä,

Jotta ois vuoteella pehmeä talja.

Huoneissa rikkaan ja majassa köyhässä,

Jotta ois täydempi elämän malja.

Lampaat ne määkivät äänillä vienoilla.

Ihmiset määkivät kovempaan ääneen.

Laumainsa risteyspistehen tienoilla

Kuoleman huomaamme vartoomaan jääneen.

Lampaiden kohtalot, ihmisten kohtalot –

Sen näkökulmasta samalta näyttää.

Lampaat nuo nyt ja nuo ihmiset kohta jo...

Kuolema tuotantomääränsä täyttää.

Sitten se atrian päätteeksi röyhtäisee;

Tyytyväinen on se kättensä työhön.

Nukkumaan kääriytyy taljahan nöyhtäiseen.

Silmänsä ummistaa... pääsiäisyöhön.

3 – 8 .4.2006 Pietari

НОМИНАЦИЯ «ДРАМАТУРГИЯ»

1-е место Ашеко Людмила Станиславовна (г. Брянск, Россия)

НЕУТОЛЁННАЯ    ЛЮБОВЬ

Мелодрама в 2-х действиях, 6 картинах

Марине Александровне ГАВРИЛОВОЙ  -

Народной артистке России.

Д Е Й С Т В У Ю Щ И Е   Л И Ц А

МАРИЯ   СТЕПАНОВНА, актриса                                   --- 75 лет.

ФЁДОР   СТЕПАНОВИЧ  ШОРИН, её брат                    --- 79 лет.

ЗИНАИДА  ФЁДОРОВНА  ЕГОРОВА , дочь Шорина    -- 46 лет.

МИХАИЛ, её сын, студент сельхозакадемии                    -- 25 лет.

ТАТЬЯНА, дочь Зинаиды, студентка медвуза                   -- 20 лет.

ЮРИЙ  ЕГОРОВ, отец Михаила и Татьяны                      -- 50 лет.

ВАЛЕРИЙ   ЛОКОН, врач-психиатр                                  -- 47 лет.

ЯН  ЛОКОН, его отец, профессор                                      -- 78 лет.

ДЕЙСТВИЕ  1

Картина  1

Горница частного дома. Хорошая, добротная, но старомодная обстановка. Посередине – круглый стол,  вокруг – стулья, у стены широкий пухлый диван, на первом плане кресло рядом с телефонной полкой. Две двери по сторонам завешаны тяжёлыми портьерами. На переднем плане – часть дворика, штакетный забор, за которым виден старый сад, перед забором -- скамейка.  В доме за столом сидит молодая девушка, что-то переписывает из книги в тетрадь. Это Татьяна. Из боковой комнаты выходит старик. Он очень тихо, крадучись, подходит к Тане со спины и, наклонившись к её уху, шкодливо и громко произносит:

ФЁДОР СТЕПАНОВИЧ.   Гав! /Татьяна резко вздрагивает, роняет ручку/. Ха-ха-ха! Испугалась? Испугалась! Ха-ха-ха!

ТАНЯ.   Чокнутый! Иди отсюда! /Пытается развернуть деда в сторону его комнаты, тот упирается с хихиканьем, как расшалившийся ребёнок/ Мам! Мне надо к зачёту готовиться! Убери деда!

Входит Зинаида. Она молча, очень устало подходит к отцу, толкая его в спину, уводит в его комнату, слышно как щёлкает замок.

ЗИНАИДА.   Всё закрыла его. Ты уж не обращай внимания, готовься, детка.

Из комнаты старика раздаётся громкий стук.

ФЁДОР   СТЕПАНОВИЧ.   Мама, мама! Выпусти меня! Я хочу гулять! Мама-аа! Мне скучно! Открой, мама!

ТАНЯ.   Ну, как его заткнуть? Невозможно заниматься! Вот ужас. Ты ему не дочка, а мама, я соседская девчонка… Правду говорят, впал человек в детство. Что с ним делать?

ЗИНАИДА.   А что тут поделаешь? Терпеть надо. Лучше-то не будет… /Пауза/. Так душа болит! Вот ведь Мишка дома не ночевал. Позвонил, правда, что не придёт, а где он, что с ним – не известно.

ТАНЯ.  Ну, живой и ладно. Может, любовь у него, или ещё какая морковь…

ЗИНАИДА.   Знать бы, а то всякие мысли в голову лезут:  про выпивку, про наркотики, про компанию нехорошую…

ТАНЯ.   Да что ты, мама, накручиваешь себя! Просто, домой ему не хочется. Дед нас всех достал.

ЗИНАИДА.   Да, старость у папы нехорошая. И за что? Всю жизнь трудился, люди его уважали, наград всяких полная тумбочка… Обидно. На заводе среди первых был, лучший начальник цеха, всё для людей делал, что мог… Знаешь, Танюша, его мамина смерть подкосила. Как остался один, так и съехал в эту болезнь.

ТАНЯ.   А нам как жить? Ему восемьдесят в этом году, подумай, его отец, до девяноста дожил! Сердце-то у деда крепкое, не то, что у тебя… Мама, может быть, его можно сдать в какой-нибудь интернат?

ЗИНАИДА. Что ты, детка! Не смей так и думать! Этого никогда не будет, никогда!

ТАНЯ.   Но ведь ты сама можешь слечь! Он тебе не по силам!

ЗИНАИДА.   Что будет, то будет. Ты ещё подумай, детка, как мы сможем без его пенсии жить? Его заслуги, льготы и нас обеспечивают. Вам с Мишей надо выучиться, на ноги встать. Разве я одна смогу вас вытянуть? А если человек в интернате живёт, туда и пенсию доставляют.

ТАНЯ.   Ты узнавала?

ЗИНАИДА.   И не думала! Просто, по телевизору передача была… Ладно, Мишку бы дождаться. Мне же к врачу пора. Вот негодник, всю душу мне вымотал! /Взглянула в окно/. Идёт, слава Богу! Пойду одеваться.

Зинаида уходит. Стук в дверь из комнаты деда возобновляется. Теперь он монотонный, нудный.  Входит Миша. Он успел сбросить в прихожей куртку, вид  у него помятый.

ТАНЯ.   Мишка! Ты откуда? Кто тебя так потрепал?

МИША.   Не приставай. Мать ушла?

ТАНЯ.   Нет ещё, всё тебя хотела дождаться. Где ты был? Не выпивал?

МИША.   Не пил я. А был у своей. Всё? Поняла? И не лезь больше.

ТАНЯ.   Мишка! Ты собрался жениться?

МИША. /Кивая на комнату деда/. Женишься тут! В сумасшедший дом жену привести? А у неё жилья нет. Вот, на даче встречались…

ТАНЯ.   Если бы мы не сдавали нашу квартиру…

МИША.   Размечталась! А учиться как? Если бы не сдавали, мы бы сами там жили, а мама здесь…

ТАНЯ. Одна? С таким больным? Ну, ты и эгоист!

МИША.   Ага, эгоист. Тяжести  таскаю, огород копаю, по магазинам хожу… Эгоист! Ночь с девушкой провёл в свои двадцать пять – эгоист!

Выходит Зинаида. Она слышала конец разговора. Подходит к сыну, гладит его по плечу.

ЗИНАИДА.   Не сердись, детка. Мы просто беспокоились, не случилось бы чего. Таня, я постараюсь поскорее, ты успеешь в институт. Сейчас загляну к папе и побегу.

Зинаида отпирает дверь, заглядывает в комнату и вскрикивает.

Папа! Ты что творишь? Миша, ты посмотри! Как он жив остался?!

ТАНЯ.  Что? Что такое?  /заглядывает матери через плечо/ Во, додумался! Мама выводи его сюда. Миша, ты посмотри! Дед проводку обрезал! Лампочку за провод таскает. Дед! Это что у тебя, а?

ФЁДОР   СТКПАНОВИЧ.   Машинка моя. Ду—ду, тррррр. Ха-ха-ха! Хорошая машинка!

Зинаида поворачивается, медленно идёт к дивану и успевает упасть на него.

ТАНЯ.   Мама! Мишка, маме плохо! Звони в скорую!

МИША.  /по телефону/ Алло! Скорую, пожалуйста. Сердечный приступ, видимо. Егорова Зинаида Фёдоровна, сорок шесть лет. Садовая, шесть.

Таня находит таблетку, подаёт еле сознающей действительность матери. Дед стоит столбом, смотрит на Зинаиду, начинает вдруг по-детски плакать.

ФЁДОР  СТЕПАНОВИЧ.   Мама, мама, прости! Не умирай, мамочка! Я тебя люблю!..

МИША.   Иди отсюда! Сядь вот тут и не рыпайся, а то врежу! Из-за тебя всё!

ЗИНАИДА.  /Чуть отдышавшись/. Не кричи на него, детка. Он не виноват.

ТАНЯ. Мама, тебе нельзя напрягаться, не реагируй. Вон, «скорая» подъехала.

ЗАТЕМНЕНИЕ

Та же комната через  два часа. Таня и Миша в растерянности смотрят друг на друга.

ТАНЯ.   Ну, братик, что теперь? Маму положили на втором этаже, они в палате вдвоём. Попозже к вечеру съездить к ней надо, отвезти кое-какие мелочи, фрукты…В институт я не пойду, вызову участкового врача, попрошу больничный лист по уходу за дедом. А ты по дороге домой купи продукты: хлеб, сосиски, пачку пельменей, чтобы нам не очень готовкой отвлекаться.  Ты на первую лекцию опоздал?

МИША. Ничего, объяснюсь. У нас с утра человек. А потом зверюга, туда надо успеть.

Звонок по телефону.

Алло! Нет, Зинаиду увезла «скорая», сердце. Надо полежать в кардиоцентре. Кто? Какая бабушка? Мария Степановна? А… Мэри… Дедушка, как огурец: крепкий и совершенный овощ. Конечно, трудно! Он и маму уходил, и нам не до учёбы… Что? Как приедете? Мэри, не стоит! Мы справимся сами! Нет! Не беспокойтесь! Алло!

Тань, я сейчас рухну. К нам едет Мэри! Не едет, летит! Представь, она здесь будет часа через три.

ТАНЯ.   Миш, она что, тоже чокнулась? Куда нам два старика? Ей ведь почти столько же, сколько деду! Откуда она взялась? Что ей надо?

МИША.   Говорит, помогать приеду. Столько лет ни слуху, ни духу, -- нате вам, здрасьте, я ваша тётя! Тань, пришла беда, отворяй ворота. Она нагрянет. Ведь нам – никто! Сводная сестра деда. Прадед подгулял, а нам расхлёбывай.

ТАНЯ.   Она ведь бывшая артистка, да? Представляешь, ещё тут спектакли разыгрывать будет. Боже мой, за что?

Звонок в дверь. Брат и сестра переглядываются, Миша идёт открывать. Возвращается, отступая. Является шикарная дама: брючный костюм, широкополая шляпа, вертикальный чемодан на колёсиках, лакированная сумка через плечо.

МИША. Кто? Как? Вы… Мэри?

МЭРИ.   Дорогие, я позвонила вам из такси. Зиночка вам ничего не сказала? А я ведь с ней уже неделю перезваниваюсь, в курсе ваших дел. Она меня тоже отговаривала ехать, мол, не по силам мне… Боялась ещё одну старую рухлядь на шею себе получить, это понятно. Но, честное слово, фу, поговорка дурная, я всегда только честные слова говорю, так вот, не пугайтесь, я ещё ого-го! Обузой не буду. Так, простите за монолог: это—Танечка, ты --- Миша, понятно, а где мой Феденька?

Михаил отпирает комнату деда, Мэри, бросив на диван шляпу,  уходит туда, слышен её голос.

Феденька! Дорогой мой! Отчего ты плачешь? Зиночка заболела, да? Выздоровеет Зиночка, не плач. Дай я тебя поцелую. Дай, слёзки вытру. На платок.

Выходит в горницу.

Дедушку мыть надо, от него пахнет. Какие у вас условия? Ванна есть? /ребята кивают/. Хорошо. Вечером будем его купать, да, Миша? Это твоя функция, Таня на подхвате, я руковожу. Идёт?

Таня и Миша стоят молча, растеряны. Мэри берёт их за руки и очень тепло говорит.

Не беспокойтесь, мы справимся, эта беда – одна на нас четверых, Зиночка скоро будет дома. Не можем мы унывать и бояться жизни! Бояться можно только смерти, а остальное всё  переносимо. Главное, любить своих.

ЗАТЕМНЕНИЕ

Картина 2

Там же. Дед, посвежевший после ванны, сидит за столом, накрытым к ужину.

ТАНЯ.   Может быть  напрасно я не вызвала врача? Вот вы меня отговорили, Мэри, а вдруг не справитесь с дедом? Он иногда такое вытворяет!..

МЭРИ.   Справлюсь. Я разобралась в положении дел. Вы должны учиться, тем более, у Миши выпускной курс. Но после учёбы – домой! Не вздумайте отлынивать. Феденька, ешь ложкой, не пальцем.

МИША.   Мэри, мама дедушку кормит всегда отдельно, в его комнате.

МЭРИ.   Ага, чтобы вас не мутило, я понимаю. Но это неправильно. Вам надо принять ситуацию, принять дедушку таким, какой он есть, иначе совсем угаснет к нему сочувствие, остаток любви. Вы поймите, если вам дано это испытание, вы должны его выдержать, чтобы стать сильнее в жизни, поверьте, совсем непростой. Так вас воспитывают свыше. Не противьтесь, преодолевайте.

ТАНЯ.   Мама напреодолевалась – в больницу попала. Хоть бы выбралась оттуда. Я сегодня смотрела на неё и думала об этом. Вид  у неё очень неважный.

МЭРИ.  Боюсь, не столько из-за дедушки она страдает, сколько из-за вас.

МИША.  Ну, конечно! Мы её жалеем, помогаем…

МЭРИ.   Вот потому она и переживает. Вроде бы, болезнь деда, ваша вынужденная помощь, терпение – это всё отбирает у вас радость жизни, угнетает вас. Потому и надо переломить ситуацию. Надо изменить отношение к фактам. Мама должна увидеть, что вам все заботы не в тягость, что вы не пересиливаете себя, свою натуру, а делаете всё с охотой, даже радостно. Поймите, дедушка не страдает, не лежит в постели, он просто стал маленьким ребёнком, которого надо любить и прощать. Смотрите, как он хорошо кушает, внимательно слушает нас. Что, Феденька, вкусно? Каша замечательная, Танечка у нас прекрасный кулинар. Спасибо.

ФЁДОР  СТЕПАНОВИЧ.  Спасибо, тётя.

МЭРИ.  А теперь домой, в кроватку. Отведи его, Миша, я там чистое постелила. И не криви лицо! Я вам помогу, но не заменю вас! Не всё мне уже по силам, а свалиться не имею права.

Миша уводит деда.

ТАНЯ.   Мэри, почему вы решили приехать, я не понимаю.  Зачем вам? Какая цель?

МЭРИ.  Ха! Вон в чём дело! Вы тут кумекаете, не нацелилась ли я на наследство! За куском приехала! Успокойся. Я человек обеспеченный, дочка моя в Америке уже пятнадцать лет живёт, в моих грошах не нуждается. Я приехала к родным людям в трудную для них минуту, не потому, что я такая хорошая, нет. Я нуждаюсь в вас, в общении с моими родственниками. В жизни долгой было столько упущено! Всё гналась за успехом, за карнавальными радостями… Каюсь. Почувствовала пустоту. Так что, не гоните меня, пока я вам нужна. Идёт?

ТАНЯ.  Что вы? Нам с вами легче. А ещё хочу спросить: это мама вам про всё написала? Давно ли? И почему вы – Мэри?

МЭРИ. О, просто эксклюзивное интервью. Сейчас буду отвечать. Миша, дедушка лёг?

МИША.  Сразу уснул, видно, после ванны. Я тоже хочу вас послушать, не против?

МЭРИ.   Сообщаю: вы можете мне задавать любые вопросы, я отвечу с полной откровенностью, не сомневайтесь. Итак, мы с Зиночкой переписываемся всю жизнь, но письма наши очень редкие. Федя -- мой единственный, родной человек, после моих мужей и дочери. Я никогда не упускала его из вида. Понимаете, это было нелегко: щекотливое положение. Папа наш любил сразу двоих: его маму и мою, одновременно. Красавец был, лихой вояка, и головушку на войне сложил. А две семьи так и жили неподалёку друг от друга. Я знала, что Федя мой брат, сын моего папы, он про меня знал… Мы на улице играли вместе. И, верите, он всегда меня опекал, так исподволь, незаметно, но я чувствовала, любила его. После войны моя мама уехала к своим родителям, со мной, естественно. Опять же не так далеко: полтора часа лёту. Мы с Федей виделись, он приезжал с супругой и с мамой вашей, к нам на курорт, общались, приходили ко мне на спектакли. А потом – только переписка. Ну, вот так. А Мэри меня дочка прозвала, так и осталось это имя, приросло. Мне нравится, что я Мэри, это молодит, придаёт куражу.

Звонок по телефону. Михаил поспешно берёт трубку.

МИША.   Да? Это я. Хорошо, приду. Минут через двадцать. /Кладёт трубку/. Я ухожу, не ждите.

МЭРИ.   Свидание? Всю ночь там проведёшь? Это нормально, не смущайся. Помни только, что отвечаешь за ситуацию ты сам. Не она, а ты. Тогда только ты – мужчина. Как её зовут?

МИША.  /Поколебавшись/. Ирина. Ладно, я пошёл. Уходит/.

ТАНЯ.   Странно, Мэри, Мишка даже нам с мамой ничего об Ирине не говорил, только «отстаньте», да «отцепитесь». А вы в первый же вечер так его раскололи. Как это?

МЭРИ.  Это… А любовь ведь не спрячешь. Он чувствует, что я его люблю, доверяет.

ТАНЯ.   А мы с мамой не любим его, что ли? Да мама его больше меня обожает! И я люблю.

МЭРИ.   Вы его любите для себя, а моя любовь – только для него, для вас. Нет у меня требований, нет претензий. Вот и всё. Но, прости меня за величайшую мою нескромность, у меня есть харизма. Не находишь?

ТАНЯ.   Нахожу. Я вас просто заобожала. Хорошо, что вы приехали, Мэри.

МЭРИ.  Ну, объяснились в любви, теперь пора ко сну. Я пока буду спать в Зиночкиной комнате, спокойной ночи. /уходит/.

Таня, прислушавшись к тишине дома, подходит к телефону, набирает номер и слушает, молча. Кладёт трубку и тихо плачет, закрыв лицо рукой. Плечи её содрогаются, она подходит к столу, жадно пьёт из стакана воду. Из кармана достаёт фото, гладит его, прикладывает к щеке, снова плачет.

ЗАТЕМНЕНИЕ

Краткое содержание:

Мэри, благодаря сврему жизненному опыту, природному оптимизму и любви к близким, помогла в решении всех проблем: основательно подлечиться Зинаиде, с помощью психиатра привести брата в более адекватное состояние, Михаилу и Татьяне разобраться в их любовных историях, Юрию встать на путь исправления его отношений с семьёй. И жизнь сделала ей дорогой подарок, словно наградила за доброту и щедрость души: она встретила свою самую яркую, незабытую и несвершённую судьбой любовь.

2013 г.

2-е место Пономарёв Александр Анатольевич (г. Липецк, Россия)

ЧАС ДО ОПОЗНАНИЯ

(пьеса в 2-х действиях)

Действующие лица:

Живые:                                                                                        Мёртвые:

Родственники погибших

при теракте их семеро:

Молодые парень с девушкой.                                                  Их мать, лет 40-45

Армянин лет 38 с пожилой матерью

или  бабушкой.                                                                    Их дочь и внучка, лет 18

Отставной военный средних лет.                                             Его сын, лет 25.

Женщина около 45 лет.                                                             Её муж, лет 50.

Юная девушка лет 18-19.                                                          Её парень, лет 20.

Женщина-психолог из МЧС.

Милиционер, сержант лет 23-25.

Руководитель опознания, майор МЧС лет 40.

Чиновники из администрации округа их двое.

Врач из центроспаса, мужчина лет 45-47.

Акт 1.

Действие 1.

Терминал аэропорта. На сиденьях расположились люди. У них очень удручённый, печальный вид. Некоторые сидят, опустив головы.  В воздухе царит напряжение. Все молчат. И вообще – в отношениях всех присутствующих – пауза. Только иногда слышатся объявления о посадке на рейс, регистрации или прибытии борта. Что, собственно, свойственно для работы аэровокзала.

На одном из сидений расположились парень с девушкой: девушка постоянно плачет и сморкается, парень, обнимая её за плечи, как может, успокаивает её.

На другом армянин со своей матерью или даже бабушкой. Он пытается закурить, потом вспоминает, что он в помещении и мнёт сигарету. Но потом, задумавшись, достаёт следующую. Его мать молчит, её волосы растрёпаны, она раскачивается вперёд-назад и смотрит перед собой в одну точку.

Женщина бальзаковского возраста и мужчина, примерно её ровесник, расположились слева на одной скамье. Женщина нервничает, лицо её залито румянцем, она комкает в руках шаль. Про мужчину можно сказать, что он, скорее всего отставной военный, это видно по его выправке и безупречным манерам. Но он тоже огорчён и шевелит губами, ведя внутренний монолог с самим собой.

Молодая девушка нигде не сидит, она ходит из стороны в сторону, как волк в клетке.

Девушка – психолог в гражданской одежде, рядом с ней сержант милиции. Они тоже чувствуют себя не в своей тарелке, так как напряжение висит в воздухе.

Один только врач в белом халате и колпаке не выглядит подавленным: видимо он не раз бывал в таких ситуациях.

Объявление диктора: Внимание встречающим, произвёл посадку борт № 51012 из Минеральных вод.(повторяет дважды).

Армянин: Что она сказала?

Женщина 45 лет: Это не нам.

Отставной военный: А?

Психолог: Не волнуйтесь, господа, когда прибудет наш самолёт, нас предупредят об этом.

Девушка(нервно ходит) А когда он прибудет, чёрт побери!

Психолог жмёт плечами.

Женщина 45 лет, обращаясь к девушке: Не нервничайте так, милочка, теперь уже поздно нервничать.

Девушка фыркает. Она хочет сказать что-то грубое, но отставной военный перебивает её.

Отставной военный: Не надо ссориться, женщины, этого ещё не хватало в нашем положении.

Армянин: Нашим близким уже не поможешь. Единственное, что мы можем для них сделать - это вести себя должным образом!

В зал входит майор МЧС, он руководитель этого мероприятия.

Майор: Попрошу минуточку внимания.

(все смотрят в его сторону, становится тихо)

По последним данным, в самолёте, на котором летели Ваши близкие, сработало взрывное устройство.

( возникает шум, но майор пресекает его поднятием руки)

После того, как будут найдены бортовые самописцы, можно будет поминутно восстановить картину событий. Достоверно известно на данный момент одно – теракт.

Так как борт упал в поле, сейчас продолжаются работы по сбору фрагментов. Тела погибших доставлены в морг близлежащего города…

Молодой парень прерывает его: Скажите, а выживших среди них нет?

Майор(пауза) К сожалению нет!

(Всеобщий стон)

Наша задача на текущий момент - провести опознание. Чтобы вы смогли похоронить Ваших близких как подобает. Примерно через час будет готов самолёт МЧС. Попрошу никого не расходиться, а находиться здесь же, чтобы не задерживать остальных.

Отставной военный: товарищ майор, а как же другие?

Майор: в смысле? Какие другие?

Военный: но наши близкие летели не впятером!

Майор: понятно, остальные вылетают из пункта прибытия…

Девушка(задумчиво): из пункта А, в пункт Б…

Женщина бальз.возраста: что Вы говорите?

Девушка: мне, почему - то вспомнилась давно забытая, бестолковая школьная задачка.

Врач (подходит к девушке) давайте я Вам давление померяю.

Девушка: мне… не надо (отворачивается и уходит в другую сторону).

Женщина бальз. возраста: Померяйте мне, пожалуйста,

Врач достаёт тонометр и начинает мерить ей давление. К нему подходит армянин.

Армянин: а у Вас валерьянки не найдётся?

Врач, молча, достаёт из аптечки валерьянку, даёт ему. Он бережно берёт таблетку и подходит к своей матери, та сидит простоволосая и медленно раскачивается. Он встревожено вглядывается ей в глаза, достаёт бутылочку воды, кладёт таблетку ей в рот, но она выплёвывает её. Врач уже смерил давление женщине и подходит к ним.

Врач: давайте лучше я ( достаёт шприц и делает ей укол в руку, поворачивает лицо к армянину) это её успокоит ( делает кивком знак психологу).

Та понимающе кивает ему в ответ и подходит к старой женщине, обнимает её за плечи и начинает что-то шептать на ухо. Та никак не реагирует, но через какое-то время начинает кивать.

Молодой парень (обращаясь к милиционеру): товарищ сержант, Вы не проводите меня? Мне (шепчет сержанту на ухо) надо.

Сержант кивает и собирается сопроводить его, но его сестра вскакивает с места.

Сестра: Гриша, не уходи!!!

Гриша извиняюще улыбается и  виновато жмёт плечами.

Женщина бальз.возраста: идите, молодой человек, я пригляжу за ней.

Подходит к девушке.

Женщина баль.возраста: Вас как зовут?

Девушка: Таня.

Женщина БВ: а меня  Ирина Васильевна. На этом самолёте летел мой муж. Мы прожили с ним вместе 29 лет. Самых счастливых лет в моей жизни(задумчиво) и вот я собираюсь лететь к нему. Как к живому. Господи, в голове не укладывается.

Вместо того, чтобы плакать, девушка обнимает её.

Таня: а у нас с Гришей мама летела в геологическую партию. Она у нас геолог, вернее была…

Армянин (встаёт и подходит к ним, достаёт из кармана фотокарточку, протягивает им) Посмотрите!

Ирина Васильевна: какая красавица!

Таня: совсем ещё юная!

Армянин (гордо) не только красавица, но ещё и умница. Гордость всего факультета. Наша Гаянэ (вытирает слёзы в уголках глаз) мой брат устроил ей практику в престижном офисе, там у них. Она к нему летела ( женщинам и вообще всем), меня Вартан зовут. Вартан Саакян.

Отставной военный встаёт, горько вздыхает.

Отставной военный: А я буду Олег Иванович Рязанцев. Сына я проводил, он у меня военное училище только-только окончил (разводит руками) вот, так получается, летел к месту службы.

Ирина Васильевна: Он у Вас наверное военный моряк?

Рязанцев: Да, по моим стопам пошёл…

Девушка: Да Вы что здесь все с ума посходили? Вы что не понимаете что произошло? ( с ней начинается истерика, она достаёт из кармана предмет, поднимает его и начинает плакать, рыдать, что-то кричит, но что не понятно).

Врач подбегает к ней сделать укол, но она не даётся, а бьётся в истерике. Рязанцев крепко обнимает её и держит.

Рязанцев: поплачь-поплачь, дочка, сразу легче станет. Поплачь, камень с души и упадёт. У тебя кто там летел, муж?

Девушка всхлипывает, но уже успокаивается, она отрицательно мотает головой. В это время врач делает ей укол.

Девушка(всхлипывает) Мы не успели…он летел…а я кольца…он говорит…слетаю…а…ты…кольца пока…

Она раскрывает ладонь, и все видят, что там коробочка с двумя обручальными кольцами.

Девушка: жених (кивает Рязанцеву и врачу) спасибо Вам…

Все молчат. Пауза. Приходят сержант и Гриша.

Девушка: меня Варварой зовут  (  Ирине Васильевне тихо) вы меня извините, пожалуйста.

Вартан: они так и хотели (поднимает вверх палец и протягивает его в сторону) понимаете? Они так и хотели, те – кто убил наших родственников, чтобы мы рыдали, ссорились, дрались! Это их план! Но мы не должны, понимаете? (опять достаёт сигарету и хочет прикурить, но спохватывается и ломает её в руке, затем бросает в урну).

Рязанцев: Правильно. Он правильно говорит. Они только этого и добиваются!

Таня: а мы не будем! Правда?

Варя: Правда!

Женщина-психолог: граждане, вот тут у нас водичка. Попейте, успокойтесь.  ( разносит воду в бутылочках, все берут и пьют, она оборачивается к сержанту) сходи, обстановку выясни!

Сержант кивает и уходит.

Голос из репродуктора: Начинается регистрация на рейс 655 в Одессу, пассажирам просьба подойти к 7 и 8 стойкам на регистрацию. Повторяю...

Рязанцев: терроризм – страшная вещь. И самое страшное в нём то, что он не имеет национальности. Не знаешь - откуда ожидать беды!

Гриша: скажите, вот Вы (обращается к врачу) наверное вся ваша жизнь состоит из таких вот ситуаций. Это для нас всё впервые и так страшно…

Врач: я понял, что вы хотите спросить. Привык ли я, верно?

Гриша (опускает глаза): верно…

Врач (вздыхает): я - сотрудник центра медицины катастроф, да, моя работа в этом и заключается – помогать людям в беде. Как собственно и любому врачу. А к человеческому горю, разве к нему можно привыкнуть? Нет, молодой человек, даже если вам кто-нибудь скажет о том, что мол, первое время трудно, а потом привыкаешь… не верьте ему. Всегда трудно.

Варвара: близких всегда терять не просто. Я раньше к этому относилась, как фаталистка. Чему быть того не миновать…

Ирина Вас.: а теперь?

Варвара: тогда это была просто некая схема жизненной ситуации, когда вот здесь (кладёт руку на сердце) так болит, что кажется оно сейчас разорвётся…

Психолог: поверьте мне – время лечит. Я давно убеждена, что важно ни сколько человек прожил, но как! Если он оставил о себе добрую память, значит всё не зря!

Вартан: видимо Господь забрал мою дочку к себе. Чтож  наверное ей там будет лучше!

Рязанцев: Знаете? А ведь я всю жизнь атеистом себя считал, а сейчас вот могу сказать, что верую.

Ирина Вас.: в Бога?

Рязанцев: а называйте как хотите – Бог, космический разум. Не верю я, что коли на планете нашей всё подчиняется законам, абсолютно разным, но законам – чтобы этим всем никто не управлял. Не верю, во всеобщий хаос не верю!

Таня: просто легче думать, что мамочка моя – смотрит на нас оттуда (показывает рукой вверх) и улыбается (вытирает слёзы платочком).

Брат опять обнимает её за плечи.

Приходит сержант.

Сержант: вы извините, но самолёта пока нет. Говорят – скоро.

Голос из репродуктора: уважаемые пассажиры, заканчивается регистрация на рейс 335 – ый в Краснодар. Повторяю…

Ирина Вас.: а я с ужасом думаю, как пройдёт эта вся процедура.

Рязанцев: опознания?

Ирина Вас.: да, опознания. Боюсь в обморок упасть.

Варвара: а я не боюсь. Вы знаете, мы ведь с Серёгой в одном детдоме воспитывались. Не сказать, что жизнь наша была совершенно безоблачной, всякое случалось. А мы вот через юность пронесли любовь нашу. Думали, вот оно счастье, рукой коснись, а всё  вон как вышло…Я всегда к чему - то такому готова была…

Гриша: к чему - то такому?

Варвара: да, к такому, что в самый последний момент обманут. Украдут счастье наше…

Варвара садится на лавочку, которая стоит посередине, она выдвигается на авансцену. Свет концентрируется на середину, всё остальное остаётся в полутьме.  К ней подходит её жених Сергей, он садится рядом, берёт её за руку.

Сергей: Варюха, ты чего это расквасилась?  Всегда защищала меня, даже в драку лезла – за меня!

Варя: когда это? (прижимается к жениху).

Сергей: как когда? А летом, в восьмом классе, когда мы в поход ходили, помнишь? Когда  Голощапов  мне подножку подставил. Ты же коршуном кинулась! Меня защищать, хотя вполовину меньше его была!

Варя (смеётся): да просто я знала, что Голощапов мне не сделает ничего, а так бы ни в жисть!

Сергей: это почему же?

Варя: эх, ты! Да бедный Голощапов был в меня безнадёжно влюблён. Все знали, один ты, Серёга, не ведал ничего. Он и цеплялся то к тебе из-за этого!

Сергей: Ах, вот в чём дело!

Варя (обнимает его) а я всегда любила только тебя, всегда, понимаешь? А ты!!! Ты бросил меня!!! (плачет).

Сергей (обнимает её и целует в глаза) Варюха-Варюха, да если бы была моя воля, разве бы я оставил тебя? Да я за тебя в огонь и в воду!

Варя: прости, Серёжа, это я так. От страха и безысходности. Как же мне теперь быть?

Сергей: жизнь продолжается, надо жить, Варюха!

Варя: но как?

Сергей: всё проходит и это пройдёт. А жить как? Счастливо, Варя. За тебя и за меня. За нас обоих! (встаёт и уходит).

Свет включается на всей сцене. И опять происходит всеобщее движение: брат с сестрой тихо о чём-то разговаривают, Вартан просит доктора дать валерьянки для матери и для себя, опять комкая очередную сигарету, сержант озабоченно оглядывает зал, а психолог сидит между Ириной Васильевной и Рязанцевым и о чём-то с ними разговаривает, показывая им что-то на пальцах.

На авансцену садятся Вартан и его мать, опять сзади гаснет свет и из полумрака выходит юная девушка. Это Гаянэ. Она садится между отцом и бабушкой, нежно прижимается к нему. Он вытирает слёзы, гладит её по голове, бабушка же не видит и не слышит ничего вокруг и продолжает качаться взад-вперёд, тряся седой головой.

Вартан: Гаянка, как же так, как же так? Как это могло произойти? Разве мы с бабушкой мало тебя любили?

Гаянэ: что ты говоришь, папа-джан?  Меня любили все, вы, дядя Рубен, однокурсники, разве в этом дело? И я очень всех любила! Очень, папа-джан!

Вартан: да, да, дело не в этом! Тебе было страшно, моя девочка?

Гаянэ: нет, папа-джан, совсем нет. Я спала. Ничего не слышала, даже испугаться не успела.

Вартан: так много хотел сказать тебе, а сейчас все слова из головы вылетели  (шёпотом ругается по-армянски, проводит рукой по глазам, как будто что-то забыл).

Гаянэ(целует его в щёку) не ругайся папа-джан, я ещё какое-то время буду рядом с вами, а потом…

Вартан: что потом? (сдавленно рыдает).

Гаянэ: не плач, папа-джан, просто пришло моё время. Потом я буду ждать Вас. Просто ждать.

Тут неожиданно говорит бабушка.

Бабушка: скажи ей, слышишь Вартан, скажи ей - пусть найдёт там Самвела, он поможет ей!

Вартан: кому, кому сказать…

Бабушка (перебивает его) не валяй дурака, Вартан, кому! Я ещё не выжила из ума! Нашей девочке, пусть найдёт моего мужа, своего деда – Самвела, он поможет ей. Он сказал мне это во сне.

Вартан: мама…

Гаянэ(теперь она перебивает его) хорошо, папа-джан, скажи ей, что я найду деда.

Бабушка: счастливого пути, доченька, счастливого пути…

Гаянэ тихо уходит в полумрак, а на сцене опять включается свет и вновь оживление. Врач ходит от кресла к креслу, заглядывая в лица ожидающих. Девушка-психолог уже сидит рядом с Варварой и разговаривает с ней. Гаснет

Акт 2.

Всё тот же терминал, те же лица. Они сидят, разговаривают, прохаживаются. Но в воздухе царит всё то же напряжение. Все чувствуют предстоящее. Оно занимает все их мысли. То, что должно случиться - главное. Это цель, которой каждый из них должен достигнуть через час.

Голос: продолжается регистрация на рейс 665 в Одессу, напоминаю: вылетающим этим рейсом, просьба подойти к стойкам 7 и 8…

В зал заходит майор МЧС. Он озабочен.

Рязанцев: что, товарищ майор, пора?

Майор: нет, пока нет. Прибыли сотрудники администрации города. Вы как настроены?

Ирина Вас: а для чего они прибыли?

Майор: хотят пообщаться с Вами, ну как? Вы не против?

Разрозненные голоса: да, не против, конечно не против, да пусть проходят, мы не против…

Майор: прошу Вас, господа…

В зал, озираясь, входят двое чиновников. Видно, что эта процедура для них впервой, чувствуют они себя не очень, они втягивают головы в плечи, обстановка, как видно, давит на них.

Первый (говорит осипшим голосом и осекается) това…, гра…то есть господа, я хотел сказать господа (оглядывается на второго)

Второй: да, господа, мы представители администрации города, пришли, так сказать, выразить вам чувства глубокого соболезнования.

Первый: и сказать вам, что администрация города готова оказать вам любую (второй толкает его локтем в бок) то есть я хотел сказать посильную помощь…

Они смотрят на потерпевших, но те молчат. Первый чиновник достаёт блокнот и ручку.

Первый: так какие будут пожелания?

Ему отвечает гробовое молчание.

Второй: да вы не стесняйтесь, господа, может надо что-нибудь?

Молчание. Чиновники, чувствуя неловкость, смотрят на сержанта милиции.

Сержант: да вы и правда не стесняйтесь, говорите, ну? Эти товарищи затем и пришли, чтобы помочь Вам…

Женщина-психолог (обращаясь к чиновникам) спасибо вам, они пока не готовы, в таком состоянии, пока ещё не осмыслили. Если что-нибудь будет нужно - они скажут мне, а я уж сообщу администрации…

Первый (облегчённо вздыхая) ну хорошо, коли так, только вы уж тогда незамедлительно, понятно?

Девушка-психолог кивает.

Второй: ещё раз господа, выражаем вам все чувства какие только можно выразить…

Чиновники пятятся и уходят, из коридора долетает фраза одного из них:

Ну, рассказывай свой анекдот, чем кончилось????

И вновь приглушенный свет, на авансцену садится Ирина Васильевна. Её муж подсаживается к ней и берёт за руку.

ИВ: Валя, как я узнАю тебя?

Валентин: это очень просто, Ириша, помнишь те часы…

ИВ: которые?

Валентин: которые мы купили в Берне…

ИВ(улыбается) с этими часами связана самая романтическая история в нашей жизни…

Валентин: в нашей жизни было много романтических историй, я каждый день и каждый час завоёвывал тебя…

ИВ: завоёвывал? Вот это для меня новость…

Валентин(тихо смеётся) да, и это было целью моей жизни. Вспомни, любимая, за тобой ухлёстывала добрая половина мужского населения нашего НИИ, а я, как рыцарь Ланселот, завоевал твоё сердце, кстати, всегда интересовался: чем же?

ИВ: это для тебя не секрет, не придумывай, я никогда не делала из этого тайны. Юный, интеллигентный, влюблённый. Моё сердце растаяло…

Валентин: я всё делал, чтобы  ты ни в чём не нуждалась, ни морально, ни материально…

ИВ: я знаю, знаю, Валя, я не ведала что такое платить по счетам и ходить по магазинам… ты берёг меня от всего…

Валентин: иногда я думаю, а счастлива ты была со мной, все эти годы?

ИВ: это были самые счастливые годы в моей жизни. Спасибо тебе. Я любила тебя, Валя, любила всегда. Но я не всегда была честна перед тобой…

Валентин: полно, любимая, стоит ли об этом?

ИВ: я просто хочу сказать тебе…

Валентин: про Раевского? Я знаю об этом…

ИВ: знаешь? Откуда?

Валентин: я знал все эти годы, но молчал. Потому что любил тебя и очень боялся потерять…

ИВ (плачет, целует ему руки) прости, прости…

Валентин (целует её в макушку) я уже давно простил, и ты не обижайся если что не так…

Их слова звучат всё тише и тише. Их фигуры тонут во мраке. Через несколько секунд Ирина Васильевна уже сидит на скамейке вдали от авансцены, вытирает платочком глаза и продолжает внутренний диалог с мужем.

На переднюю скамейку присаживается Рязанцев. К нему подходит молодой лейтенант во флотской форме, козыряет.

Лейтенант: товарищ ка…пе…ранга, разрешите обратиться…

Рязанцев: как ты возмужал, сынок, как вырос. Я не видел тебя целый год, с тех твоих каникул после четвёртого курса, помнишь?

Лейтенант (садится рядом, горестно вздыхает) помню, отец, помню. Ты извини, что не приехал. Думал: прибуду на место службы, определюсь, пообвыкнусь, а потом и нагряну, как снег на голову…

Рязанцев: не извиняйся, сын. Я всё  могу понять…

Лейтенант: судьба, это судьба, отец. Море бы меня не подвело - я это знаю точно. А небо вот подкачало…

Рязанцев: мать ещё ничего не знает. Я ей  ничего не говорил, не знаю даже как перенесёт это…

Лейтенант: это жизнь, отец, она у нас сильная…

Рязанцев: всю мою биографию боялась за меня… а тут…даже не знаю как и…

Лейтенант: отец, я хотел тебе сказать…попросить хотел…

Рязанцев (рассеяно) что?

Лейтенант: в общем, у меня тоже есть кто-то, кто обещал меня ждать и переживать за меня…

Рязанцев: Марина?

Лейтенант: вот те раз! А откуда ты её знаешь?

Рязанцев: хорошая девушка, была у нас пару раз. Живёт то по соседству. Познакомились, спрашивала, нет ли писем от тебя? А я ей говорю, нам впору самим, дочка, у тебя спрашивать, тебе первой напишет, а ты уж нас оповести. Бедная девочка.

Лейтенант: не всё, отец, тебе известно…

Рязанцев: не всё???

Лейтенант: собиралась она ко мне приехать…есть причина…

Рязанцев: неужели??? Верить ли, сын??? Всё так как я думаю???

Лейтенант: так, отец! Об этом и просить хотел. Вырасти парня, как меня растил. Настоящим мужчиной, настоящим человеком. А теперь, батя, давай прощаться. Не забывайте меня (обнимаются с отцом).

Рязанцев: у меня, сынок, теперь цель в жизни появилась, прощай, не беспокойся, цель в жизни…цель в жизни…

На сцене гаснет свет, а когда зажигается Рязанцев уже сидит рядом с девушкой – психологом.

Девушка-психолог: что? Что Вы говорите? Цель в жизни?

Рязанцев: Да, это я о своём, цель в жизни, да, это вы правильно сказали, цель в жизни…

К нему озабоченно подходит врач, но лицо его спокойно, глаза просветлели, дымка с глаз исчезла…

Голос: внимание! Произвёл посадку борт № 721 из Находки, повторяю…

На авансцену присаживаются Гриша и Таня. Их мама сидит посередине и поочерёдно целует их в макушки. Она одета в старенький байковый спортивный костюм, толстые вязаные гетры с орнаментом, за плечами рюкзак, с торчащим из него молотком геолога.

Таня: мама-мамочка…

Мама: не плач, доченька, не плач. Не раскисай…

Таня: и всё же, мамочка, как мы будем без тебя…

Мама: вы уже взрослые, детки мои, много лет назад мы остались без отца и всё же вон какие вы у меня выросли  большие и красивые…

Гриша: мам, ты нам никогда про отца не рассказывала…

Таня: да, эти разговоры в нашей семье были как табу..

Гриша: каким он был? Отец!

Мама: он не только был, он и есть…

Таня: он жив?

Мама: много лет назад он совершил ошибку, потом в письмах умолял меня о прощении. Но я осталась непреклонна. Теперь хочу дать вам свой материнский наказ: найдите отца и езжайте к нему. Скажите – это моя просьба, пусть даст вам то, чего лишил много лет назад.

Гриша: мама, как же это…

Мама: береги сестру,  ты – мужчина, хозяин, защитник, а в будущем – муж и отец…

Таня: мамочка, мы любим тебя…

Мама: я тоже люблю вас, прощайте, детки, простите меня за всё, простите за тот выбор, который я сделала за вас. Прощайте, пусть каждый выбор в вашей жизни будет правильным…

В терминал входит майор МЧС: Граждане, самолёт готов. Все на месте? Хорошо! Прошу всех пройти на посадку. Желаю вам удачи и ещё раз – держитесь, мы с вами.

Врач, психолог, милиционер (хором) держитесь, мы с вами!!!!

Все встают, потом, обнимая друг-друга за плечи, расправляют их и медленно уходят в растворённые двери, откуда льётся яркий свет. Они идут, не оглядываясь.

Их погибшие родственники машут им на прощанье руками, они стоят, тоже обнявшись, образуя щит полукругом, который нельзя, невозможно разрушить. Звучит громкая музыка.

3-е место Ордынская Ирина Николаевна (г. Москва, Россия)

ИГУМЕН СЕРГИЙ

пьеса в двух действиях

Действующие лица:

Отец Сергий Радонежский, игумен монастыря Святой Троицы.

Стефан, его старший брат, бывший игумен Московского Богоявленского монастыря.

Илия, келарь.

Михей, молодой монах, келейник отца Сергия.

Леонтий Станята, монах тридцати лет.

Клемент, странник.

Крестьянин, мужик-землепашец.

Князь Владимир Андреевич Серпуховской.

Митрополит Алексий.

Стефан Махрищский, игумен Махрищской обители.

Монахи, странники, слуги князя.

Первое действие и 1, 2, 3 картины второго происходят  осенью 1365 года. Второе действие:  4 и 5 картины - летом 1368 года, 6 и 7 картины - через десять лет, зимой 1378.

Сюжет пьесы посвящён печальному событию в житие Сергия Радонежского, когда он был вынужден покинуть созданный им монастырь из-за интриг своего брата Стефана.

«… КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Утро. Церковь Святой Троицы. Отец Сергий ведёт службу. На правом и левом клиросах поют братья, душевно, печально. На левом клиросе поёт старший брат игумена - Стефан. В церкви молятся братия и странники, в руках у них свечи. Отец Сергий входит в алтарь.

Стефан (громко, в раздражении, обращаясь к канонарху, следящему за пением). Кто дал тебе эту книгу?!

Канонарх (растерянно). Игумен….

Стефан. Кто здесь игумен?! Не я ли был старшим из двух братьев, основавших это место?! Что происходит в этом монастыре?! Порядки такие, что монахи бегут прочь! Разве не о спасении душ должен печься игумен?! А братьям и помолиться некогда! Дай сюда ту книгу, что я тебе сказал!

Канонарх бежит за другой книгой. Суетится. Монахи перестают петь, в церкви тишине. Только из алтаря слышна молитва отца Сергия.

Канонарх (подходит к Стефану, подаёт ему книгу). Вот она….

Стефан (вырывает из рук канонарха книгу). Нет в этом месте игумена! Не от мира ли ушли мы в монастырь, не в заботе о душе! О хозяйстве ли должно печься инокам?! Для спасения душ наших мы принимали постриг! Что творится в этом монастыре?! Полна обитель нищих бродяг!  Я основывал этот монастырь, не могу терпеть, что рушится святость его! Кто как не я, старший из двух братьев, должен быть здесь игуменом!  (Осмотрев церковь: братию и странников, начинает петь, его красивый громкий голос наполняет церковь).

Монахи, снова по одному, начинают поддерживать пение Стефана, хор восстанавливается.

Служба заканчивается. Быстро уходит из церкви Стефан. Тихо переговариваясь, выходят странники. Монахи, не глядя друг на друга, идут молча по своим делам, никто из них не решается остаться, каждому неловко, страшно подойти сейчас к игумену. И когда отец Сергий, переодевшийся в свою старую в заплатах рясу, появляется в церкви – она пуста. Игумен начинает убирать после службы. Он тушит не догоревшие свечи, аккуратно собирает в коробочку капли воска застывшие на подсвечнике и упавшие на пол. Подметает пол. У всех икон, кроме храмовой, посвящённой Троице, он тушит лампады.

Тишину полутёмной церкви, освещённой одной лампадой и тусклым светом из слюдяных окошек, нарушают звуки проснувшегося монастыря. Слов не разобрать, но доносятся чьи-то голоса. И треск, и постукивание, и дрова где-то рубят. Кажется, люди разбудили и лес, ветер шумит в кронах деревьев.

Отец Сергий осматривает церковь. Вглядывается в каждую икону. Он подходит к Царским вратам алтаря, трогает рукой их узоры, которые вырезал сам. Пальцы его скользят по резьбе, повторяя завитки деревянного кружева. Наконец, он опускается на колени у Троицы. Всматривается в лики на иконе. Он начинает молиться. Молитва его тихая, слов не разобрать.

Отец Сергий (не поднимаясь с колен, с болью, почти со слезами). Прости и помилуй меня, Господи.  Прости и помилуй…. Святая Троица! Пусть будет любовь в Твоей обители. Если так надо, я оставлю Твой монастырь, чтоб сохранить в нём мир….

Игумен решительно встаёт с колен, крестится на весь иконостас в последний раз и выходит во двор. В монастырском дворе у церкви никого нет. Монахи заняты своими делами, где-то вдалеке слышны их голоса. Отец Сергий осматривает в последний раз монастырские постройки вокруг себя. Перед тем как уйти  из обители, он останавливается, крестится на купол церкви.

Отец Сергий (после того, как перекрестился). С Богом.

Уходит, ни с кем не простившись, ничего с собой не взяв.

Картина десятая

Утро следующего дня. Монастырский двор. Вбегает Михей, стараясь догнать быстро идущего келаря Илию.

Михей. Брат Илия…. Ты не видел сегодня игумена или вчера вечером?

Илия (останавливаясь). Нет, и правда, не видел. А что?

Михей. В келье он не ночевал, в трапезной вечером не был, в церкви сейчас его нет. Я уже бегал к страннику, Клементу, которому батюшка  помогает избу срубить. Там его тоже нет. Если он уходит куда, говорит мне. Я думал, может, тебе сказал, если ушёл по делу?

Илия. Погоди Михей, пойдём у братии поспрашиваем, кого-нибудь он точно предупредил. (Быстро уходят.)

В монастырском дворе начинают собираться монахи и монастырские старцы. Возвращаются Михей и келарь Илия.

Илия (обращаясь ко всем). Нет больше с нами игумена, никто со вчерашнего дня не знает, где он. Нужно послать людей на его поиски.

Стефан (громко, так что Илия вздрагивает). Он сам покинул монастырь. Нужно ли его искать?

Один из старцев. Игумен нам дан митрополитом, и никто не имеет права сменить нам игумена, как только сам владыка. Неужто и с этим ты будешь спорить, брат Стефан?

Стефан. Если Сергий ушёл совсем, в монастыре всё равно будет назначен новый игумен. Упрашивать Сергия будете? Что ж искать его, если он сам ушёл?

Илия. Нужно искать игумена!

Стефан. Почему ты думаешь, Илия, что заменить его некем?

Илия. Да как же мы без него?

Стефан. Без одного человека не сгинет монастырь. Я  был в Богоявленском монастыре игуменом, теперь там другой настоятель.

Один из старцев. Нам не нужен никакой настоятель, кроме Сергия.

Стефан. В этом монастыре мой брат Сергий был не первым игуменом. Основали мы эту обитель с ним вдвоём, но после ухода моего в Москву,  первым игуменом, по настоянию брата, здесь стал старец Митрофан. И только по смерти Митрофана вы уговорили Сергия стать  игуменом. Теперь он ушёл, его воля поступать, как хочет.

Илия. Нет, нельзя, чтоб отец Сергий просто так ушёл, ничего нам не сказав. Нужно его найти.

Стефан. Ну что ж, делайте, как знаете.  (Демонстративно уходит, вслед за ним уходят несколько монахов.)

Илия. Пошлём гонцов в Москву, в Радонеж, в Ростов, ещё…, монастырь в Симоново к племяннику его Фёдору, в монастырь к Андронику и …. к князю Серпуховскому.

Михей. А я пойду в обитель к Стефану Махрищскому, игумен часто гостит у него.

Илия. Так и решим, будем ждать вестей об игумене.

ЗАНАВЕС

Второе действие

Картина первая

Следующий день после ухода отца Сергия из монастыря Святой Троицы. Махрищская обитель, небольшой, недавно отстроенный монастырь в тридцати пяти верстах от монастыря Святой Троицы. Монастырский двор, несколько деревянных изб, ограда, ворота, изба-келья игумена.

Монах (вбегает в ворота, громко кричит). Батюшка игумен, скорее!

Стефан Махрищский (быстро выходит из кельи). Чего кричишь? Что за пожар?

Монах. Скорее! Отец Сергий, игумен монастыря Святой Троицы, к нам идёт! Уже у ворот!

Стефан Махрищский (бежит к воротам). Быстро собирай братию! Зови всех сюда!

Отец Сергий (появляется в воротах, видит Стефана Махрищского и склоняется в поклоне). Благослови, игумен.

Стефан Махрищский (тоже склонившись, показывает рукой на свою братию, уже собравшуюся у него за спиной). Нет, отче Сергий, это мы просим твоего благословения.

Отец Сергий. Ты здесь игумен, отче, мне пристало просить у тебя святого благословения как у хозяина.

Стефан Махрищский. Всей братией просим, не откажи – благослови нас.

Отец Сергий. Хорошо, пусть будет по-вашему. (Всех благословляет крестным знамением).

Стефан Махрищский (взяв друга под локоть). Пойдем в мою келью, отдохнёшь с дороги, пока в трапезной обед накроют. Ишь, как братья обрадовались твоему приходу, давно ты у нас не был. А я, если правду говорить, уж и сам хотел навестить тебя…

Походят к келье игумена. Садятся на лавку у неё.

Отец Сергий. Покинул я свою обитель.

Стефан Махрищский (только и может выдохнуть). Господи помилуй…

Отец Сергий. Пришёл попросить у тебя спутника себе, знающего хорошо окрестные леса, чтоб найти новое место для пустыни.

Стефан Махрищский. Погоди…, погоди…, Сергий. Ты ушёл из своего монастыря насовсем? Я не ослышался? (В волнении ходит по двору, снова садится.) Как такое могло случиться?

Отец Сергий. Я должен был уйти…. Полгода назад мой старший брат Стефан оставил игуменство в Московском Богоявленском монастыре и пришёл к нам. Ему не по нраву пришлось общежитие наше. В монастыре и до него роптали, были такие, что уходили. Много труда тяжёлого, да ты и сам знаешь, и вы начинаете жить сообща…. (Задумывается.)  Может ли инок спасти одну свою душу, а мир ненавидеть? Ненависть не рождает любви…. Устоит ли монастырь без милосердия? Странники-то приходят к нам часто с последней надеждой. Как перед ними могут закрыться монастырские ворота…? (Долго молчит.) Теперь мой брат хочет стать игуменом в  монастыре Святой Троицы, и вернуть время, когда каждый инок был сам по себе.

Стефан Махрищский. Неужто он ссору затеял с тобой?

Отец Сергий. Нет, спора не было.

Стефан Махрищский (встаёт, быстро ходит). Но почему?! Почему? Почему ты не убедил его и братию?! (Садится.)

Отец Сергий. Нет, друг мой, в желании игуменства корень властолюбия. Он бывший игумен и брат мне старший, как докажешь людям, не вводя их в соблазн, что не о власти наш спор. Я люблю мою обитель и не власть мне в ней нужна, а хочу, чтобы был покой её детям.

Стефан Махрищский. Да как же монастырь будет без тебя? Ты, кто помогал строить каждую келью, чьими руками вырезан каждый узор в церкви – ушёл прочь. Ты же был монахам своим как раб купленный, в прежние годы по утрам им к кельям дрова и  воду приносил, так их жалел. Я ли тебя не знаю, и в огороде, и в пекарне, и в швейной, и в столярне – везде первый! Как могла на тебя подняться рука у твоего брата, не сам ли он ушёл, бросив тебя одного в пустыне, двух месяцев жизни в лесу не выдержал, бежал в Москву! А теперь вернулся, столько лет спустя, и ….

Отец Сергий. Это всё неважно, человек слаб, что уж тут нового, и труды наши не в заслугу, а только укрепляют нас.  Не судья я брату…. Бог рассудит всех, установит порядок, ведомый только Ему…. Другое мучает меня, я был игуменом, Господь дал мне этих людей, что скажу Ему, когда призовёт Он меня. Всё ли я сделал для их душ, уберегал ли от соблазнов. Нет ли в чём моей вины?

Стефан Махрищский (машет руками). Нет! Нет! Только не твоя вина. Вспомни, сколько раз уговаривали они тебя стать их игуменом, а ты отказывался. Разве не по приказу епископа Афанасия Волынского согласился ты взять на себя это бремя?

Отец Сергий. Может быть, ты и прав. Теперь не хотят они моего игуменства, пусть простит меня Бог, только чувствую я облегчение, мне бы удалиться в пустыню, для молчания и молитвы. Пусть будет милостив ко мне Господь…. Не откажи, дай мне товарища в дорогу, чтоб знал окрестные леса, здесь рядом с тобой, в Махрищской пустыне, и поселюсь.

Стефан Махрищский. В этом монастыре ты можешь распоряжаться как в своём. Возьми всё, что нужно, я сам помогу собрать необходимое и товарища тебе дам. В чём будет нужда, ты только пришли гонца, придут братья и с пищей, и на подмогу. Построишь себе новый монастырь, не хуже прежнего. Когда бежал я из Киева от латинян, то шёл куда глаза глядят, долго блуждал в лесах, сколько натерпелся, а теперь у меня монастырь, и друга, такого как ты, дал мне Господь, помнишь, первое время, сколько помогал ты мне. Всё образуется, истина своё возьмёт…. Скажи, погостишь ты у нас?

Отец Сергий. Как-нибудь в другой раз. Хочу сегодня же найти место для новой обители, каждый тёплый день на счету, скоро жди снега. Нужно успеть келью срубить.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Там же - в Махрищской обители, следующим утром, на третий день после ухода отца Сергия из монастыря Святой Троицы. В воротах появляется Михей, переводит дух, кладёт на землю дорожный посох. На порог своей кельи выходит игумен – Стефан Махрищский.

Стефан Махрищский. Что тебе нужно, монах? За какой надобностью пришёл в нашу обитель?

Михей. Отче, разве ты не узнаёшь меня? (Кланяется.) Я – Михей, келейник отца Сергия.

Стефан Махрищский (сурово). Ты обманываешь меня, инок!

Михей. Нет, отче, я правду говорю, вспомни меня. Я – Михей.

Стефан Махрищский. Знаю, что ты  Михей. Только нет больше в вашем монастыре кельи у отца Сергия. Не келейник ты его! Как вы могли довести до того, что он должен был уйти прочь из обители, созданной его такими горькими трудами?! Михей, ты был ему сыном духовным. Почему не уберёг его?

Михей (падает на колени). Отче, прости, убогий я человек, слепой, глухой, ничего не понимал. Нет, прости, слабый, если и понимал, то молчал.

Стефан Махрищский (с болью). Да знаешь ли ты, кто покинул вас? Чистое сердце, какое встретишь разве что у древних пророков, собиратель нашей земли. Сравнить его можно только с Моисеем. Русским Моисеем хочется называть его! Жаль мне вашего монастыря. И тебя жаль.

Михей. Отче, ругай меня, нет брани, какой я не достоин. Только скажи, где сейчас отец Сергий?

Стефан Махрищский. Ушёл он в леса, новую пустыню себе нашёл, на реке Кержач, в пятнадцати верстах отсюда. Брат Симон, товарищ его теперь, приходил сегодня и снова ушёл к нему, ещё с двумя братьями на подмогу. Построят новый монастырь, будет не хуже вашего.

Михей (поднимается с колен). И я к нему пойду, для того и искал, чтоб снова с ним быть. Отче, от души тебе говорю  - не будет у меня другого игумена, кроме батюшки Сергия.

Стефан Махрищский. Вот и славно, если так.

Михей (уходя). Я бы тотчас к нему побежал, да братьев нужно предупредить, сказать, где теперь игумен.

Стефан Махрищский. Михей, погоди, ты куда. Отдохни с дороги, поешь….

Михей убегает, не оглянувшись…»

По решению участников форума места в номинациях на приз зрительских симпатий присуждены:

НОМИНАЦИЯ «ПОЭЗИЯ. СВОБОДНАЯ ТЕМАТИКА»

1-е место Шендрик Виктор Николаевич (г. Артёмовск, Украина)

2-е место Бандорин Алексей Васильевич (г. Рязань, Россия)

***

А.Сенину

Боже мой! Неужели в России зима?!

Сколько лет

на бескрайних просторах России зима?!

И посёлок лесной

и лесной полустанок завьюжен,

И завьюжен чумазый, вонючий

состав наливной,

Что размашистой рысью орды Чингисхана

к столице летит?!

Боже мой! Неужели схожу я с ума,

Неужели я так занедужил,

Что мерещится мне:

Я стальной этой конницей сбит

И до самых мельчайших молекул разрушен?!

Боже мой! Что же будет с моею душой?

С бесприютной такой и больною к тому же?

Кто утешит её, кто поймет?

Над дымами домов,

над дорогой безлюдною кружит

И взвивается ввысь, в облака,

где Мадонна с Младенцем живёт.

Но проходит лишь миг, как окликнула их, –

И срывается вниз в чёрном инее кружев,

И в подушку всю ночь безутешно ревёт и ревёт.

УТРОМ

Я утром снял с души оковы:

Пусть порезвится босиком,

Пускай по лужам мчится снова,

Хрустя дымящимся ледком.

Не то что полночью, на ощупь,

Лоб разбивая об углы,

За тот вон дом, за ту вон рощу,

За корабельные стволы.

Во мне душа заговорила,

Я от неё давно отвык –

Такая мощь, такая сила,

Такой божественный язык!

Всё удаётся ей сегодня,

Легко балуясь, без труда.

Простила мне, что я, негодник,

Ей верным был лишь иногда.

***

А я люблю тебя!

Не обижайся, пожалуйста.

Не прошу для себя

Ни снисхожденья, ни жалости –

Я же знаю его:

Смело садится поблизости,

Не стоит ему ничего

Добиться твоей взаимности.

Слушаю, как в бреду,

Вашу беседу тихую.

Не бойся,

Я скоро уйду,

Вот сигарету выкурю.

3-е место Круглякова (Казакова) Рита Алексеевна (г. Мозырь, Республика Беларусь)

НОМИНАЦИЯ «ПОЭЗИЯ. ГОРОДСКАЯ ЛИРИКА»

1-е место Цветикова Светлана Олеговна (г. Рязань, Россия)

2-е место Шендрик Виктор Николаевич (г. Артёмовск, Украина)

***

Свет фонарей в листве дробится, падая,

Под ноги бликами ложится свет.

И пахнут сумерки губной помадою,

Вином и малостью беспечных лет.

Скамья коронная за клумбой дикою,

Коленки голые, стожки волос…

Над нами времечко плывёт, не тикая,

Слова наивные ещё всерьёз.

Ещё плечо к плечу скользит доверчиво,

Ещё не выцвела сирень в зрачках,

А мы торопимся судить о женщинах

По этим, тоненьким, на каблучках.

А нам и дела нет, что время позднее,

Что дома хмурятся, что дома ждут,

Что где-то там вдали сплошные осени,

И, как бы ни было, они грядут.

Свет фонарей в листве дробится, падая,

Под ноги бликами ложится свет.

А ночи в августе бодрят прохладою,

А на часах твоих так мало лет.

1995г.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Вам случалось возвращаться до рассвета

И спускаться в мрак из тёплого вагона,

Чтобы, смяв комок ненужного билета,

Ощутить собой устойчивость перрона?

И встречает в напряжении бессонном,

Жёлтой патокой лучей бесстрастно залит,

Городской вокзал, где флора по вазонам

И бельмо телеэкрана в дальнем зале.

Поведут меня неровные ступени

Мимо сквера привокзального с оградой.

Этот город за дорожные волненья

Подступил ко мне желанною наградой.

Уезжал я – здесь вовсю пылала осень,

Не матёрая, а в самой ранней фазе,

А теперь уже вокруг газонов проседь,

И снега готовы рухнуть в одночасье.

Город холодом встречает, город занят.

Пробивают темень первые машины

И слепят глаза горящими глазами,

И ворчат, распространяя чад бензинный.

И саднит в груди от первой сигареты

Или, может, от последней этой ночью.

Фонари не в силах справиться с рассветом,

Расплываются и меркнут обесточив.

Накреняясь над тротуарами, пустеют,

Гасят свет многоэтажные громады,

И хранят тепло оставленных постелей

Лица встречные с пронзительностью взглядов.

Может, день с утра задастся не для многих,

Уведёт в тупик с продуманного курса…

Дай им Бог познать напраслину тревоги!

Дай им Бог…

А мне не надо.

Я вернулся.

1995 г.

***

Идёт ли снег, летит ли пух,

И в летний зной, и в холод

Меня неугомонный дух

Уводит ночью в город.

Когда не то чтобы – уже,

Хотя уже немало,

Я обхожу на вираже

Знакомые кварталы.

Как воин из чужих земель,

Кочевник с колыбели,

Бреду, как будто знаю цель,

А в общем-то, без цели.

На улицах почила ночь,

И от любви и боли

Бессилен город мне помочь,

А я ему – тем боле.

Бреду, а как мне не бродить?

Бессонницы не трушу.

И где ещё мне приютить

Свою бродяжью душу?

А больше – что с меня возьмёшь?

Со мною до рассвета

Лишь эта рядом, в юбке-клёш.

А что ещё? И не поймёшь…

Должно быть, бабье лето.

2008 г.

3-е место Сешко Олег Витальевич (г. Витебск, Республика Беларусь)

НОМИНАЦИЯ «МАЛАЯ ПРОЗА»

1-е место Шнитко Михаил Фёдорович (г. Полоцк, Республика Беларусь)

КОНЬ ОГОНЬ И ВЕТЕРИНАР ДАНИЛА

Что за чудо эта деревенская баня. Немудрёная и  простая, как Гоголевский «возок» в птице-тройке.  А какое блаженство после пара, который пробирает тебя как язык совместно проживающей тёщи, бултыхнуться прямо с летнего бережка в светлые воды ласкового озера. И чувствуешь, как оживают в твоем организме задремавшие клеточки               и жилки, и твое тело наливается силой и бодростью,  а душа новыми стремлениями и надеждами. Полезность бани определяется хорошим паром, близостью водоема и душевной компанией. Париться мы  любили собираться  у Савелия Гуртова, еще крепкого пенсионера, себе на уме, выход которого на  заслуженный отдых не могут вспомнить даже местные старожилы. О таких в деревне говорят – насмоли такому пенсионеру руки, так он быка за хвост удержит. Детей у него не имелось,                     и он проживал со своей женой Катериной в небольшой деревушке со странным названием «Большие бодуны», где было больше дачников, чем местных жителей. Деревушка располагалась на  берегу красивейшего озера «Дубровино» и вплотную примыкала к дубовой рощице.

Савка был мужик компанейский, здоровье  ему позволяло  и чарку «кульнуть» и по случаю местную молодицу «абярнуць», но у него  было  не хорошее, прямо-таки  болезненное «хобби» – что-нибудь по мелочи спереть. Если, допустим, в колхозе это не считалось за большой грех.             Но напакостить у соседей – уж простите! По этой причине никто                  из деревенских близких отношений с ним не поддерживал, и он все свободное время проводил на озере. Ставил сети, свои, а когда вынимал, мог прихватить и чужие.

Савельева баня стояла так близко от озера, что холодёнку при желании можно было прямо из окна черпать. Помимо помывочного назначения, баня использовалась и для выгона крепчайшего самогона. Как сейчас помню, в углу  предбанника огромную дубовую бадью,                     а рядом в кустах спрятаны были похожий на спящего удава  змеевик                 и другое оборудование. Все эти комплектующие редко были без работы.

Хотя в деревне  и не принято закладывать, но наш Савелий кому-то уж очень насолил и этот грех взял на душу и позвонил в милицию. Свой участковый в это время был в отпуске, и райотдел прислал двоих молодых сержантов.

Представившись и объяснив Савелию, что им от него надо                      и, следуя букве закона, пригласили понятых. Смотреть на Савкин позор пришел и стар, и млад. Младом, звалось  многочисленное внучачье племя, привезенное из  города на  дармовое деревенское молоко и другой сельхозпродукт. Савелий же прикинулся пациентом  психоневрологического интерната, отпущенного на побывку по заявлению родственников, и начал  валять дурака. На все вопросы,  где спрятан самогон или изначальное сырье – брага, держался, как Штирлиц перед Мюллером, а для пущей убедительности демонстрировал временные провалы в памяти. Обследовав дом и другие надворные постройки и ничего не  найдя, милиционеры с Савелием, а за ними                  и шлейф понятых потянулись  к бане. Раздавшийся крик, в основном детский, был подобен воплю  ирокезов, обнаруживших Чингачгука,-Большого Змея  вигваме с женой их вождя. Сомнений уже не оставалось – криминал был найден: в углу предбанника стояла та самая громадная бадья. Её содержимое пыхтело и клокотало. Со дна поднимались большие пузыри и лопались, распространяя ни с чем не сравнимый запах. Местные  знатоки понимающе кивали головами и завистливо шептались. Процесс, как говорил когда-то известный генсек, шел очень успешно и обещал дать хороший выход. У милиционеров был вид как                    у комиссаров Интерпола обнаруживших подпольную лабораторию                 по переработке опия сырца в  более мощную дурь. Савельевы недруги не скрывали злорадства.  Дело шло к протоколу. На Савку было… Нет смотреть было вполне и очень можно. Вся его небритая физиономия выражала ехидство, презрение и глумление. На вопрос сержанта «Что это такое»? – ответил – «Это, батенька, лекарство». Ответ перезрелого «сына» вызвал у молодого «отца» легкий шок. На следующий вопрос, «Что вы лечите и как вы лечитесь?», Савелий, не снимая обуви, так как был босой, сбросил брюки и исподнее, вскочил в бадью и спрятался в браге по самую шею. У отцов – командиров от такого экспромта и челюсти отвисли. Савелий же, чувствуя себя в родной стихии, начал разглагольствовать.

- Вконец,- говорит он,  замучил меня ревматизм с  геморроем, знающие люди подсказали мне это средство - вместо курортных грязей. Если не верите, могу для протокола показать свои болячки. Конечно,                     с ревматизмом дело обстоит сложнее, но с геморроем у меня запросто.

С этими словами он встал в  бадье  в полный рост. Вид у него был  как              у сказочного вурдалака во время  брачного периода. Понятые, а  это были, в  основном, старухи  плюнули на срамотника и крестясь, рванули из бани.

Милиционеры решительно отказались от дальнейшего медосвидетельствования,  поверив  на слово одержимому страдальцу. На том инцидент был исчерпан.

Несмотря на все свои пороки, Савелий нам нравился. Нравилась та непринужденная атмосфера общения и захватывающая дух природа                 в летнем буйстве цветов и запахов. Савелий также охотно принимал нас. Как-никак наше сообщество представляло местных вождей колхоза, за исключением меня. Я в то время был молодым практикантом Ветеринарного института, направленный в сельскую глубинку набираться практического ума – разума  и милостиво принятый в это сообщество. Помимо меня в него входил зоотехник Иосиф, свежеиспеченный специалист сельского хозяйства, слабо улавливающий разницу между  коровой и быком, что впрочем, не  помешало ему за непродолжительный срок значительно увеличить надои и привесы. Бывал там постоянно что-то изобретающий с карманами полными ключей и гаек,  с тенями на лице от мазута и масла, главный инженер колхоза Виталий. Всегда присутствовал в пропыленных сапогах  и                     с благородной худобой агроном Иван. Это вовсе не о нем писал великий Гоголь – воткнешь оглоблю в землю, и вырастет тарантас. Если и втыкал Иван оглоблю  в  землю, оглобля так до осени и торчала, видно земля была не та. Так же входили в нашу компанию и другие не менее уважаемые люди нашего колхоза. Объединяла нас молодость, интересы дела и вера, что светлое будущее не  за горами.

Обычно после  бани вся наша компания собиралась за парным заведением в малиннике, заросли которого спускались прямо к воде. Распаковав свои сумки и свертки доставали сё, кто чем  богат. Прямо на траве, на разостланном покрывале раскладывалась немудреная крестьянская закусь. Рядом, у костра Савелий колдовал над ухой, из только что  выловленной рыбы. Как говорил когда-то один отставной священнослужитель,  с такой закусью можно пить и говорить до бесконечности. В напитках, как в количествах, так и в ассортиментах недостатка не было. Но, что удивительно, что никто и никогда не свалился и не потерял облика человеческого. Видно,  благодатно действовала прекрасная природа и само общение.

Разливал и  томадил душа нашей компании  ветфельдшер Данила, мой непосредственный руководитель практики. Это был юморной мужик, средних лет, живенький как сперматозоид под микроскопом,                 с синим бульбовидным носом. Синева  эта сохранялась до употребления. После употребления нос приобретал цвет Первомайского транспаранта. Застолье проходило весело, тосты  следовали за тостами, друг над другом  беззлобно подтрунивали. Особенно доставалось Даниле, который по пьяному  делу частенько вляпывался в разные истории.

Позвольте рассказать несколько историй, в которых самое живое              и непосредственное участие  принимал наш жизнерадостный ветеринар, а также другие не менее колоритные лица нашей деревни.                           Этим повествованием преследуется благородная цель показать, как важно соблюдать  во всем чувство меры, и особенно в винопитии. Как высказывался когда-то древний Хайям, пить можно всем, но знать  когда и с кем, за что и сколько – или как говорят наши соседи – поляки: «что задужо, то не здорово».

Как уже  ранее было сказано, служил наш Данила в колхозе ветеринаром, и как служебный транспорт ему был выделен  конь по кличке Огонёк. Это был мерин в возрасте шести лет, вороной масти со звёздочкой  на лбу и светло-розовым  крапом. Телом был гладок, характер имел ровный и, можно сказать, нордический. Большие черные на выкате глаза светились умом и некоторой долей лукавства. На характер видно повлияло то, что в трёхлетнем возрасте был  кастрирован лично Данилом. За содеянное   конь  большого зла на хозяина не держал, да  и Данила, чувствуя угрызения совести, всячески угождал коню. Работой крепко не  перегружал,  за провинность  особенно не  наказывал. А иногда  запускал от щедрот своей души Огонька в колхозную зелень, не смотря на все запреты и угрозы председателя. Последнего Огонёк особенно недолюбливал за неоднократные физические оскорбления хворостиной во время потравы им молодого овса. Впоследствии по иронии судьбы их пути пересеклись. Это пересечение чуть не кончилось трагически для коня, а председателю стоило нескольких бессонных ночей и легкого невроза. Но обо всём по порядку.

Так и жили конь и хозяин душа в душу, обслуживая,  как колхозную скотину, так и личные подворья сельчан. В табелях о рангах ветеринар в деревне стоит на первом месте. Заболеет ли кормилица-корова, одолеет ли недуг свинку или случится несчастье с другой полезной живностью в любую пору года, дня и ночи, в хорошую погоду или  в ненастье спешит ветеринар на помощь. За что  и благодарили его крестьяне и угощали  от всей души.  Может,  как  результат этой благодарности Данилин нос постепенно начал терять  первородный окрас и стал приобретать самые фантастические оттенки.

Как-то после очередного вызова Данила и  конь возвращались домой. Вечерело. Посвежевший ветерок приятно обдувал лицо, занося в ноздри запахи свежескошенных трав, конского пота, дегтя. Ехали медленно. Данила вел неторопливую беседу  с Огоньком о сущности бытия, на что конь в такт ходьбы согласно кивал головой. Если хозяин начинал пороть откровенную чушь, Огонёк с сомнением вертел головой, делая вид, что отгоняет поздних слепней. Внезапно Данила посуровел. Он вспомнил конфуз, который приключился с ним на прошлой неделе. Смеялось всё село, смеется оно и поныне, а его жена необъятная Никифоровна грозится сдать его в дурдом, если он не перестанет пьянствовать.

Данила в очередной раз помянул чертом куму Фаину и ее корову Зорьку,  которая сама не смогла растелиться и к которой  Данила был вызван поздним вечером по телефону. Кума жила недалеко, в соседней деревне, и чтобы не тревожить Огонька, Данила отправился туда на велосипеде.

Фаина встретила его слезами, Зорька жалобным мычанием. Хозяин по причине «кошения собакам сена» давно и вероятно навсегда отсутствовал. Доставши ветеринарную сумку, Данила привычно взялся за дело. Роды были тяжелыми, но где-то к полуночи на свет появилось еще одно симпатичное крупнорогатое существо. Через малый промежуток времени на столе  скворчала сковорода с яичницей и сверкая  золотистой головкой стояла бутылка «казенки», а в буфете  за стеклом как ракеты нацеленные на Соединенные Штаты стояли ещё две.

Летняя ночь короткая. Полыхнула зарницами, разбрызгала  багровый свет, и через ветви раскидистых яблонь, как новорожденный телок, настороженно  и несмело о себе  заявил рассвет.

К этому лирическому моменту Данила практически уже «не вязал лыка». С помощью порядком окосевшей кумы кое-как взгромоздился на велосипед, которому кума придала первоначальную инерцию. Но                      с первой попытки, насквозь проломив  хлипкий хозяйкин плетень, он как подбитый бомбардировщик, по самые уши зарылся в хорошо ухоженные грядки. Больше попыток не предпринимали, и кума кое-как довела  Данилу до сеновала, где он тотчас же  убаюканный ласковым мычанием «освобожденной»  им Зорьки крепко заснул. Куме уже спать  было некогда, и она пошла  хлопотать по хозяйству, так как время подступало идти на утреннюю дойку.

Сновидения Данилы были запутанные и бесперспективные как годовой баланс убыточного колхоза. Вконец  приснилась давняя армейская служба на границе. И видит он себя молодым, только назначенным командиром отделения. Как вдруг раздается сигнал тревоги и команда: «Рота подъем! Тревога! Нападение на заставу!». Спровоцировал этот подъем загорланивший хозяйкин петух, уже давно и ревниво присматривавшийся к  храпящему ветеринару. С воплем: «Отделение за мной!»,  схвативши вилы как трехлинейку, Данила  нырнул в только начавшую колоситься полоску хозяйкиной ржи. Где ползком, где перебежками вел он своё отделение к победе. Невзрачный домишко кумы в пьяных глазах Данилы превратился в дот условного противника, амбразуры которого тотчас же были забросаны гранатами, благо поленница с дровами была под руками.

Вконец обессиленный воин рухнул на освобожденную им землю и захрапел с такой силой, что в соседнем дворе по-дурному заголосила собака. Ратные подвиги Данилы тотчас стали известны хозяйке. Бросив недодоенную  фермовскую корову,  она помчалась домой. Прибежавши,  остолбенела. Её родовое поместье являло картину полнейшего разорения. Казалось, что по нему только что прошла, бросивши фронт, толпа мародеров. Уцелевшие колоски и единичные овощи обиженными сиротками тянулись к летнему солнышку. Как флаги о полной капитуляции из  разбитых окон трепыхались  белые занавески. На дикие вопли и причитание кумы: «Что наделал, сволочь!» сбежалась почти вся деревня. Всем было интересно, а некоторым даже весело.  На  Данилу этот шум не производил никакого влияния. Его могучий храп на вдохе затягивал особенно любопытных  мух глубоко в ноздри, а потом с силой выбрасывал их чуть ли не в зенит. Не действовало на его душевное равновесие и физическое воздействие вконец  осатаневшей кумы. Назавтра, осознав содеянное,  наш герой ударился в трехдневный запой. Оклемавшись, с помощью соседа Васи  кое-как застеклил выбитые  стекла. Потравленные злаки и овощи пообещал вернуть по осени. Кума была баба отходчивая, и мир  был восстановлен. Жене была дана клятва, что бросит пить раз и  навсегда. И по требованию принципиальной супруги, которая в то время была секретарем партячейки фермы, присягнул  из-за отсутствия Библии на «Капитале», чем вызвал у неё чувство глубокого удовлетворения.

Сейчас же душевная рана продолжала кровоточить. Может заживлению этой раны мешало абсолютно трезвое состояние Данилы, которое согласно данной им клятве поддерживалось уже целых три дня.

- Вот видишь Огонёк, - сказал он,  обращаясь к коню,  Я начал новую жизнь. На что конь презрительно фыркнул и с сомнением замотал головой. Случайно повернувшись в телеге, Данила задницей  почувствовал что-то твердое. Сунув руку в сено, он обнаружил бутылку      с вином, наверное, положенную заботливой рукой Дуньки, в хозяйстве которой Данила проводил хирургические вмешательства в  интимные места двух ее кабанчиков. От обеда предложенного хозяйкой он решительно отказался и тогда,  по-видимому, хозяйка решилась на подлог. Возмущенный ветеринар вскричал:

– Сейчас эту гадость об колесо раздолбаю. Слезши с телеги, он несколько раз размахнулся, но что-то каждый раз его удерживало. Конь,  повернув голову,  с недоверием смотрел на непонятные телодвижения хозяина. «Ладно, черт с ней, пусть будет последней» – подумал Данила,  и зубами начал открывать пробку. Бутылка пахла свежим сеном, её содержимое прелыми яблоками. Запрокинув голову, клятвоотступник медленно тянул невыстоявшуюся кислятину. Издалека, если напрячь фантазию, он был похож на древнего астронома,  разглядывающего солнечное затмение. Выдувши большую половину содержимого, он сделал внушительную отрыжку заставившую вздрогнуть коня, и стал прислушиваться к  своему внутреннему состоянию. По телу медленно начала растекаться теплынь, отодвигая в сторону различные  житейские пакости.

– Может, и ты, друг, хлебнёшь?

И с этими словами залил за гриб  остатки плодово-ягодного  пойла  храпящему и упирающемуся коню. Такую пакость животное никогда не пробовало. Огонёк обиженно посмотрел на Данилу и потянул телегу,  временами громко фыркая  и отплевываясь. Но вдруг к своему удивлению, он почувствовал приятную лёгкость и радость жизни. И даже  пустое бормотание Данилы не казалось  таким надоедливым. На въезде в деревне он, слегка заржавши, подмигнул встретившейся престарелой кобыле Принцессе, которая с покорностью судьбе тянула воз с зеленкой  колхозному стаду.

С того дня  и пошло и поехало. При каждом «колыме» хозяина, конь так  уж   крутился в оглоблях,  выпрашивая себе подачку. Прослышав о необычном увлечении Огонька,  местные  алкаши ради хохмы оставляли ему на донышке. Конь  и  хозяин,   забыв все клятвы, медленно и верно спивались.

Но вот грянула  Горбачёвская «перестройка», а с ней и знаменитый Указ. Труднее стало нашим друзьям. Спасало, правда, общественное положение Данилы, которое позволяло ему  и его коню к вечеру быть в норме.

В семье нашего героя  ожидалось важное событие. Наконец засобиралась замуж изрядно заневестившаяся его единственная дочь. Помимо хлопот о свадебном наряде, подарках для многочисленной родни, прибавились заботы  с приобретением спиртного. Бедной супруге Данилы приходилось решать две проблемы: где достать и как спрятать, чтобы этот дефицитный продукт прежде времени не нашёл ее шаловливый муж, нюху которого  могла  бы позавидовать  специально обученная овчарка.

Однажды вечером возвратились  конь с хозяином домой абсолютно трезвые и поэтому  совсем не в духе. Дома  их никто не встретил: хозяйка в это время находилась на вечерней дойке, а дочка с женихом куда-то ушли. Так что поисками нашего героя  никто не мешал.                      Но, несмотря на вскрытый местами пол, полное простукивание печи и пыльное исследование сеновала, вожделенная влага  так и не была обнаружена. Внезапно Данила обратил внимание на неадекватное поведение коня. Огонёк, раздувая ноздри и стрижа ушами, рвался к собачьей будке. Это было неказистое, но внушительное сооружение, со временем пришедшее в аварийное состояние, при желании  в него  можно было бы запихнуть двух волкодавов и пять собак породой помельче. В настоящее время ответственным квартиросъемщиком была собачка Лобзик, существо беспородное и как охранник хозяйского добра совершенно бесполезное. Чувствуя большой шухер,  Лобзик с пеной на пысах рвал через голову ошейник. Данила минуты три тяжело  как жерновами ворочал мозгами, потом рванул к собачьей будке. Высоко задрав зад, он по самый пояс проник в собачью прихожую. В считанные мгновения   извлеченная бутылка «Агдама» была разделена, конечно, не по братски с Огоньком и пустая посуда, как улика была отправлена                 в густые заросли крапивы. Проведши свою внутреннюю прокруцию                    в равновесие хозяин отправился в дом отдыхать. Огоньку доставшаяся капля только растравила  душевное состояние. Дернувшись еще раз на привязи, он оборвал недоуздок и приступил к взлому собачьего особняка. Лобзик от ужаса описавшись, в конце концов, выскользнул из душившего его ошейника.

В Огонька как будто бы вселился демон. Зубами и копытами он взломал собачье заведенье, и оно не выдержало. В образовавшийся пролом с хрустальным звоном  посыпались  бутылки. Здесь был весь ассортимент спиртного, как местного, так и промышленного разлива, что по талонам и  без талонов удалось  за последний год собрать несчастной Никифоровне. Легкомысленно звенели бутылки с  плодово-ягодным вином, более серьёзно отзывались  с  водкой и как глубинные бомбы падали редкие бутылки с шампанским, нанося непоправимый  вред более низкопробным  напитком. Как заблудившийся в пустыне путник и чудом доползший до источника, наш Огонёк припал к образовавшейся  луже. Вначале он пил и лизал без  передыху. Потом стал  более разборчив  и привередлив. Начал разбивать копытами  бутылки с различным содержимым и смешивая коктейли самой фантастической рецептуры.  Особенно удачным получилось сочетание  шампанского с самогоном. Вконец внутренний пожар был залит. Огонёк оторвался от общения с  Бахусом, поднял голову, осмотрелся и поступил так, как поступал в таких случаях деревенский киномеханик Мартин. Сей деятель от культуры, для которого  важнейшим из искусств являлось кино в  конце любого застолья или попойки, старался перевернуть стол или  на худой конец сдернуть на пол скатерть. Если это ему удавалось, то к своему  удовольствию лишился также нескольких своих зубов. В настоящее время у  него  в наличии оставалось несколько кутних маляр,  до  которых не могли добраться доморощенные дантисты. И вот,  подобно местному гусару от  кино, Огонёк развернулся задом   к разгромленному складу и так долбанул копытами, что осколки стекла   и несколько чудом уцелевших бутылок, оказались в соседнем огороде. Кровь бешено стучала в висках, голова гудела как Чернобыльский реактор. Молодецкая сила требовала выхода. Высоко задрав голову и хвост, раздувая   ноздри, Огонёк рванул по пыльной улице, пугая и сгоняя с дороги собак, кур и баб. Это событие  вмиг облетело всю деревню. Собравшиеся на выгоне сельчане, поджидавшие своих буренок с поля, высказывали различные  предположения. Наиболее уважаемый и трезвый гражданин деревни  пчеловод Герасименко утверждал, что на гриву Огоньку  привился рой пчёл, и вероятно он в панике разбил телегу вместе  со своим хозяином будет теперь носиться до полной  остановки сердца. Наиболее сердобольные бабы, начали пускать слезу, вспоминая прижизненные  добродетели Данилы. Уже  начали находиться очевидцы того как Данила принимал мученическую смерть  от проникновения инородного предмета, то есть  дышла в  грудную полость.

Огонёк в это время мчался во весь опор, не разбирая дороги, не видя перед собой ничего, и только пыльное облако отмечало  непредсказуемый его путь.

В окутанной хмельными парами башке  возникали самые странные образы и видения. Наконец достиг он выгона и  остановился, тяжело  дыша, поводя  потными боками, с которых  ошметками падала пена,                 и ошалело озирался по сторонам. Два десятка стреноженных лошадей мирно паслись на берегу заболоченной речки. Поднимавшийся от воды  туман молочными космами окутывал табун. Звенело несколько колокольчиков, привязанных к шеям особенно сбродливых особей. Среди   табуна паслась Зорька,  ровесница Огонька, с которой у него прошли самые лучшие  и беззаботные детские годы. Потом  Огонька нечестивец Данила  сделал евнухом и забрал к себе на службу, а Зорька за это время успела  дважды побывать замужем и теперь её потомство украшает табун. Услышав знакомое  похрапывание и запах, Огонёк спустился  к пасущемуся табуну.  Вот и она, рыжая красавица. Хмельная дурь постепенно начала отпускать голову,  на Огонька нахлынули волнующие воспоминания. Подняла голову и Зорька. До неё доходили слухи о не совсем лошадином увлечении её бывшего ухажера. Обнюхав его и презрительно фыркнув, она отвернулась и продолжила скубать сочную тронутую  медвяной росой траву. У Огонька взыграло самолюбие и  начал проявляться мужской характер. Возможно, он унаследовал его от своего отца, племенного жеребца Буяна, которому не то что отказать, подумать об этом не смела  ни одна  кобылица табуна. Но так как у сына воспитание было более светским и цивилизованным, он начал с ухаживания. Глубоко, с натугой, вздыхал, бил копытом, всхрапывал, легонько покусывая строптивицу, на что она отвечала игривыми взбрыками. Потом, положив голову на шею красавицы, начал  что-то нашептывать, вероятно, всякую любовную дребедень. Возлюбленная стригла ушами и отвечала призывным ржанием. И наступил момент, когда красавица раскрыла другу своего детства  душу и свои горячие объятия. Но  к ужасу произошло то, что когда-то очень давно случилось между заведующей «сельпо» Домной Фоминичной и шофером экспедитором Игнатом  Заборовским. На небогатую особыми событиями жизнь сельчан это происшествие в то время произвело довольно сильное впечатление. Иногда по случаю его и сейчас вспоминают. Позвольте сделать ещё раз небольшое отступление и рассказать о случае, который нам поможет  полнее понять душевное состояние брата нашего меньшего, оставленного в табуне в предыдущей главе.

Как  уже говорилось Домна и Игнат,  трудились на ниве сельской  потребкооперации. Нива эта  как сейчас, так  в прежние времена была  не особенно щедрой и разнообразной для тружеников полей и ферм, но всё же вполне достаточной, чтобы поддерживать быт  сельчан на уровне   диалектического материализма. Домна Фоминична Фунтикова  была женщиной лет тридцати с  небольшим, внешним содержанием больше соответствовала своему имени, нежели фамилии. Живой вес ее                         в зависимости от сезона на сельповских весах колебался от ста тридцати до ста сорока килограмм. Соответственно  живой массе  был и рост.                  О физической силе в округе  ходили легенды. Говорили, что она одной рукой, как котят, забрасывала в кузов машины спившихся  грузчиков. Правда, по доставке домой их разгружали самосвалом. Три бывших её мужа ушли от нее со значительными физическими  дефектами.

Игнат в отличие от своей начальницы был строен, высок, почти такого же возраста, как и она. Несмотря на видавшие виды галифе и литые резиновые сапоги,  весь его облик, начиная от маленьких «мушкой» усов под крупным породистым носом говорил о древнем благородном происхождении, корни которого уходили в глубь веков и  терялись где-то на задворках князей Радзивилов.

Всё было бы ничего, так бы возил Игнат свою крупногабаритную начальницу в кабине, а керосин, соль, хомуты, пряники, гвозди в кузове на радость сельчанам и выполнения плана потребкооперации. Так нет же, обуял его бес и так обуял, что Игнат лишился покоя и днем и ночью. Нет, дорогой читатель, если ты ждёшь большой и  всесокрушающей любви, то  ты  горько ошибаешься. Это была не возвышенная, полная неземной страсти любовь князя  Волконского  к  Наташе Ростовой, и не идеологически выдержанная любовь чеченца овцевода к свинарке Глаше, и не дефективная любовь  заграничных недорослей  Ромео и Джульетты. Игнат грубо, с упрямством достойным лучшего  применения, возжелал свою начальницу Домну как женщину. Своей патологической страстью он довел ее до «белого каления». Но как говорят в народе: «капля камень точит, и даже презренный червяк тоже хочет».

И вот однажды везя товары из пункта  А в пункт Б, проезжая через мелколесье, видимо, уже не выдержав  конюченья Игната, Домна нежно сказала:

– Ладно, хрен с тобой, глуши машину и пошли вон на тот бугорок. Только захвати с собой стопку фуфаек, две бутылки водки с ящика, отломи там кусок колбасы, да и хлеба не забудь. И не лыбься, за  всё это я у тебя в  тройном размере вычту.

Стоял месяц апрель, где-то его начало. По ложбинам еще лежал снег, но горки уже были подсохши и довольно прогреты. В воздухе  звенели трели оживших после долгой  зимы и вновь прилетевших птиц.

Вот-вот должен  закапать березовый сок. Экипировка наших героев была соответственно тогдашней моде и сезону года. Она в бурках с галошами, которые оставляли на влажной земле следы, которые можно было принять за следы снежного гуманоида и прорезиненном плаще в разостланном виде не уступавшем танковому чехлу. Он – в неизменной фуфайке, галифе и  литых резиновых сапогах. Выбрав место и чтобы не продуло, на плащ  была  брошена стопка фуфаек и наша пара уселась за поздний обед или, если точнее, за ранний ужин. Когда от второй бутылки осталось совсем ничего, сидящая пара приступила к самому волнующему. Домна медленно, со вкусом сняла промокшие бурки, блаженно пошевелив при этом упревшими пальцами. Потом таким же макаром было снято и всё остальное. Оставшись в костюме Евы,  она легла спиной на теплые фуфайки,  подложив руку под голову, и уставилась в голубое бездонное небо. Весенний ветерок ласкал истосковавшееся по теплу и свету  за долгую зиму  белое  упругое тело. Игнат  же  напротив, с остервенением рвал с себя тесную резиновую обувь, в которой как на грех залупились подкладки. И когда вконец  примерил  костюм Адама, он  дышал как загнанная собака. Птичий хор и журчанье ручьев к этому времени достигли своего  апогея. Участилось дыхание  и у Домны  Фоминичны. Взглянув, наконец, на предмет своего вожделения, Игнат обомлел: отдельные участки её организма напоминали ландшафт Уральских гор, где он когда-то проходил армейскую службу. От увиденного у нашего искусителя дух захватило и к стыду что-то опустило. Состояние было такое, что лучше  было не родиться на этот свет, а родившись, сразу же провалиться обратно. Домна, скосив глаз, посмотрела на любовника и поняла всё. Вздохнув села, почесала живот и попросила подать свои знаменитые бурки. Сняла галош известной фабрики «Скороход» величиной с детскую ванночку, размахнулась …. Ощущение у  Игната по первости было такое, как будто он лоб в лоб столкнулся с груженным товарником. Второго удара он не почувствовал вообще,  кроме вселенского позора люди за ним начали замечать странности. Игнат стал каким-то дерганным, мог перепутать маршруты и, в  конце концов, был отправлен на пенсию.

Подобная трагедия произошла и с Огоньком, оставленного  нами в прежней главе.

Видя жалкие потуги оскопленного в своё время Данилом ухажера, наша красавица зло   взглянула, хватанула его зубами за холку, а потом развернувшись со всей силой оскорблённого кобыльего достоинства, нанесла удар копытами в область прикрепления неисправного  Огонькового агрегата. Оплёванный и униженный, под насмешливое ржание табуна он удалился прочь. Состояние было хоть удавись, а  тем более, что начался отходняк. В горле пересохло,  как будто там  застрял куль прошлогодней соломы, голова раскалывалась. По отлогому спуску он подошёл к речке, напился, вроде бы полегчало. Но как говорят в народе: «водой голову не обманешь». Хотелось чего-нибудь посущественнее.

С такими невеселыми мыслями он брел по хмызняку в направлении  деревни. Бледный месяц едва пробивался через плывущие волны тумана. Было тепло и  сыро. Но уже заметнее чувствовались  запахи осени, настоянные на молодых грибах, они просачивались через вечер последнего месяца лета. Внезапно он услышал приглушённые голоса, и знакомый запах вожделенного напитка волной шибанул в страждущие ноздри нашего героя, заглушая запахи увядающих трав и почему-то бензинового перегара. Огонёк прибавил шагу, и через кусты  лозняка продрался на небольшую полянку. Она даже с испугу всхрапнул, когда какие-то белые тени похожие на привидения мелькнули и скрылись в противоположных кустах. Огоньку в отличие от нас людей суеверие как понятие было незнакомо, поэтому он быстро пришёл в себя и спокойно осмотрелся. Недалеко за кустами чернело  существо,  воняющее бензином и другими нефтепродуктами, которое, как слышал от Данилы, называлось «Козлом» и на котором ездил Огоньков обидчик председатель колхоза. Приблизившись, он обнаружил разостланные на  земле  покрывала, рядом с ними валялись наспех сброшенные штаны, понюхав которые Огонёк  определил, что обладатель их голова колхоза. Запах недалеко лежавшей юбки безошибочно указывал, что из неё выскользнула  бригадирша Зина, которую Огонёк очень уважал за  ласковость характера и  угощения винцом.

В   углу покрывала на разостланной газете «Сельская Нива» стояла источница волнующего запаха, бутылка с вином, рядом валялась уже пустая. На передовице с названием «Кадры решают всё» лежало нарезанное  сало, хлеб, колбаса, соленые огурцы. Равнодушно глянув на сало и колбасу, он, опрокинув мордой бутылку, вылизал ее содержимое все до капли, закусив хлебом и огурцами. Поправив таким образом своё пошатнувшееся здоровье, он медленно побрел к месту своей прописки. Немного погодя сюда приблизилась полураздетая пара, так и не понявшая причину своего испуга. С  недоумением взирали они  на разгромленный и разграбленный ужин. С лихорадочной быстротой, близкой к панике, они начали сниматься с давно облюбованного места. Боялись, прежде всего, Зинкиного мужа Федота, колхозного механизатора, прозванного в деревне «Кран балкой», так как этот хлебороб при ремонте  своего «Белоруса» никогда не пользовался домкратом и другими приспособлениями для поднятия тяжестей. Федот, внешним видом  напоминавший объевшегося мёдом бурого медведя, ставшего  от удовольствия на задние лапы, был существом  добродушным. О таких в народе говорят: «мухи не обидит». Но не уточняют, в каком состоянии. Федот  же, принявши на грудь, в  припадке дикой ревности к своей не слишком строгих  моральных устоев  супружнице, мог перевести всю деревню на  осадное положение. В гневе мог одной соплёй перешибить свою блудливую жёнушку, а двумя и её ухажеров. Поэтому настроение у  наших любовников было вконец  испорченным, вдобавок по дороге  председатель колхоза  к  своему ужасу обнаружил, что он потерял печать.

Подходя к дому своего  хозяина, наш мерин услышал звуки соответствующие крупным, трагическим похоронам. Голосила и рвала на себе волосы мать  невесты, она же супруга Данилы Никифоровна. Невеста, как писал классик: «С изменившимся лицом бежала к пруду». Данила в состоянии сильнейшего аффекта  заперся с веревкой на чердаке. Собачка Лобзик сбежала в неизвестном направлении. До намеченной свадьбы оставалось два дня. Один лишь жених в суматохе, хлебнувши от разгромленного склада, сидел на крыльце  и  бессмысленно улыбался. Перед ним замаячил призрак свободы.

ЭПИЛОГ

Во  всех народных сказках счастливый конец венчается свадебкой. Так и у наших героев. Свадьба была перенесена на следующую неделю  и, несмотря на  беспутство Огонька, она  всё же  не стала  безалкогольной. Были подключены лучшие самогонные силы деревни, задействован председатель сельсовета, который выдал несколько  липовых справок на липовые похороны местных живых  душ. Слава Богу, что наш отец перестройки не придумал  безалкогольных похорон. Так что через неделю свадьба пела и плясала. Жених, смирившись с неизбежностью судьбы, исправно отрабатывал «Горько»  и ждал первой брачной ночи. Но перенесенные потрясения для невесты не прошли бесследно. Через пять месяцев у неё начались преждевременные роды, которые завершились рождением  близнецов, вполне здоровеньких и развитых. Правда, по этому поводу  злые языки  поговаривали…

Но пусть они лучше отсохнут. Как говорил счастливый отец:

– Не важно, чьи бычки, главное, что мои телятки.

Счастливо завершились злоключения  и для председателя колхоза. Правда, потеря печати на два дня выбило  из  колеи и вогнало в ухабы финансовую деятельность  хозяйства.  Все эти дни глава колхоза, отыскивая свою кормилицу, скуб травку на месте своего последнего прелюбодеяния. Его ботанические упражнения  случайно заметила баба Евдычиха, пасшая поблизости своих коз.  Будучи старухой культурной и начитанной решила, что наш председатель  добывает женьшень  –  корень жизни, который дает бодрость, как на производстве так и  в личной жизни. Своими открытиями владелица козьего племени поделилась по секрету с соседкой. Назавтра на том месте было полно народу и особенно городских. Все искали, но так ничего и не нашли. Правда, одному из них,  бывшему учителю ботаники повезло. Он нашёл висящий на кустах кусочек ткани, оказавшийся частью женского туалета.

Председателевой  наперснице Зине это событие было как с гуся вода. Просто маленький эпизод в её бурной сексуальной жизни.

У Данилы судьба сложилась  вполне благополучно. Он закодировался и сейчас проповедует здоровый образ жизни. Пьёт только молоко и минералку. Пробовал даже совершать бег трусцой, но это не вызвало одобрения у сельчан и местных свободных от привязи собак. Его знаменитый нос постепенно возвращается к нормальной цветовой гамме.

А как дела  у братьев наших меньших? У меньшего, но крупного  брата Огонька его алкогольные подвиги чуть не кончились трагически. Оскорбленный председатель колхоза  хотел его сдать на мясокомбинат в счет выполнения заранее не выполнимого плана по мясу. Но вмешалась общественность, не хуже чем в свое время за свободу Луиса Корвалана,  и Огонька перевели под руководство тетки Насти, особы трезвой и строгой, собирать молоко с личных подворий  граждан. От молока его воротит, а винца уже никто не подносит. Другой брат наш меньший Лобзик, возвратясь из  бегов переселился в новую будку, не будку, а целый дворец, заботливо построенной Данилой. От бывших потрясений  у  него  остался нервный тик правого века и хвоста. Так относительно счастливо закончилась эта история для наших героев.

Хотя, погодите. Мы совсем забыли о Савелии Гуртове. Он по-прежнему бодр, здоров и ловит рыбу. Иногда его ихтиологическая деятельность прерывается на время происками рыбнадзора. Но, переждав грозу местного масштаба, Савелий вновь принимается за не вполне законный промысел. Правда, под осень ему пришлось пережить крупную неприятность, виновником которой, к сожалению, был я – все тот же  ветеринар-практикант. А дело было так.  Утром в диспетчерскую колхоза поступил звонок от Савелия, что  у него заболела корова. Спасать кормилицу нашего  общего друга пришлось мне, так как перевоспитавшийся Данила был где-то в командировке. Транспорта у меня не было, и я попросил парторга подвезти меня к Савелию на его служебном мотоцикле. Хотя тот терпеть не мог Савелия за его поведение, идущее в  разрез с «Моральным кодексом», но все же согласился. Прибывши на место, мы с хозяином отправились в сарай. Увиденное бросило меня в холодный пот. Его корова представляла наглядное пособие по ужасному заболеванию. Голова животного, словно от переполнения печальными думами, была опущена. С облезлой морды длинными нитями  повисли слюни. Сомнений не оставалось – ящур. Эпидемия, которая за пару дней захватит весь колхоз, за неделю – район, а спустя месяц вирус-кровопийца уже будет терзать  крупнорогатое поголовье и виней всей нашей великой страны, отодвигая на неопределенный срок обгон по мясу и молоку продажную девку международного империализма Америку. Я чувствовал на себе историческую миссию спасителя Отечества. Поэтому, чтобы не терять драгоценных секунд, я только спросил Савелия, когда заболело животное. Он, как-то блудливо покосившись на парторга, ответил, что вчера вечером. Предложив ему покрепче запереть корову в хлеву и самому никуда не отлучаться, мы  с секретарем парткома отправились в диспетчерскую звонить в  район.  Сразу дозвонились до главного ветврача района. Это был молодой темпераментный хохол, недавно защитивший кандидатскую диссертацию. Реакция его на моё сообщение была мгновенной. Тотчас же было уведомлено областное ветеринарное начальство и местная власть. Через какое-то время  кортеж ответственных лиц района прибыл на место ЧП. Посоветовавшись, решили на хозяйство наложить карантин с милицейскими постами, произвести тщательную дезинфекцию, корову убить и возможно сжечь вместе с сараем. Прослышав про такие мероприятия, Савелий побледнел и бросился к ответственному лицу  района:

– Спаси батюшка! Всю правду расскажу! Это она, змея виновата, – дрожащими пальцами показывая  на свою испуганную жену. Из его путаного рассказа  наша представительная комиссия  уяснила следующее. Вчера  вечером в известной вам бане гнал Савелий самогонку. По окончании  вредного для здоровья процесса, видимо, нанюхавшись ядовитых испарений, Савелий заснул трупным сном. Двери бани были легкомысленно раскрыты, и ничто не мешало  доступу к  нагретой до кипения перегнанной браге. Этим  и воспользовалась выпущенная хозяйкой  на  водопой к озеру корова. Природное чревоугодие и неразборчивость буренки кончилась ошпаркой ее «пысы» при  дегустации коровьего деликатеса. Комиссия хохотала до слёз. Я со стыда готов был утопиться в озере. С того времени отношение ко мне Савелия стали более чем прохладными. Но  это меня уже мало заботило. Практика в этом благодатном краю уже  заканчивалась.

2-е место Харитонова Татьяна Анатольевна (г. Смоленск, Россия)

КАТЮША

Первого сентября Марина Владимировна, молоденькая «англичанка», шла в школу, как в первый раз. В первый раз в пятый класс. Почему в пятый? Да потому, что ей сразу же вручили  классное руководство 5 «А». Не менее растерянные пятиклашки оторвались от своей первой учительницы и столпились возле Марины, вручив ей букеты. Она выглядывала из-за  охапки разноцветных астр  и решительно не представляла, как быть. Цветы ей явно мешали, и что с ними делать, она никак не могла сообразить.  На помощь пришёл белобрысый мальчуган -  Мишка, как выяснила она позже. Он  по-хозяйски забрал у неё букеты и предложил унести их в класс. Теперь она с улыбкой вспоминает это сентябрьское утро – весёлый  шум,  праздничную суету, белые банты, музыку, свежий запах краски в школьных коридорах. После линейки пятиклашки, как гусята, шагали за ней в класс, а она думала:

-Господи! Что мне с ними делать? Двадцать восемь человек, девять мальчишек, остальные девочки. Решение пришло неожиданно:

-Завтра идем в поход!

Её предложение было встречено громким ором племени «мумба-юмба» после удачной охоты.  Совещались так долго и громко, что к ним  осторожно заглянул  проходящий мимо класса директор. Наконец, проголосовав, они  решили пойти  к  Хмаре,  небольшой речушке в километре от посёлка.

Завтра была суббота. Сентябрь, по-летнему теплый, радовал прозрачными паутинками, запахами спелых яблок, горьковатым привкусом осенних цветов.

Полночи Марина не спала, вертела в голове  игры, загадки, конкурсы. И проснулась ни свет, ни заря, в полседьмого. Натянула старенькие джинсы, вязаный  жёлтый свитер, кроссовки и выбежала на улицу. Погода обещала быть тёплой, без дождя. Голубое сентябрьское небо нянчило встающее солнышко. На цветах повисли паутинки со слёзками росы. Соседский пёс, которого выпустили ни свет, ни заря на утренний моцион, дружелюбно вильнул ей куцым хвостиком – мол, и тебе не спится?

А в девять они встретились возле школы. Ей в помощь директор прикрепил  двух десятиклассниц – Валю и  Свету. Марине стало поспокойнее.     Пришли  все двадцать восемь. Ох, и живописная картина получилась  - группа орущих товарищей с пакетами, рюкзаками, мячами, ракетками для бадминтона и даже клеткой с хомяком. Его принесла Катя,  девчушка с непослушными кудряшками и милыми ямочками на щёчках.

-Катя! Ты зачем хомяка с собой взяла? -  спросила Леночка, староста с командирским голосом.

- Мамка с папкой  пошли картошку копать к бабе, а он один скучает. Пусть подышит свежим воздухом!

Леночка, знающая ответы на все вопросы, лишь хихикнула, просунув палец сквозь прутья клетки.

-Куснёт! Он у нас боевой. – Катя придвинула клетку к рюкзаку.

-Ну что, все собрались? – Марина  ещё раз пересчитала свой отряд, больше похожий на цыганский табор. Насчитала двадцать семь. С хомяком – двадцать восемь!  – мысленно пошутила, оттого стало легко и весело. На неё смотрели глаза: разноцветные, озорные, сияющие предвкушением чего-то неизведанного. Леночка   озабоченно прокомментировала:

-Мишки нет! Он всегда опаздывает.

-Может, не придет? – Марина посмотрела поверх ребячьих голов в сторону школы.

-Что вы, Марина Владимировна! Мишка, да не придет? Он всегда приходит.

И, правда, Мишка появился. И не один. На белом когда-то  бинте, обвязанном вокруг шеи, за ним,  браво подняв хвост, бежал пушистый серый кот с одним глазом.  Народ засмеялся, и только Лена строго спросила:

-Мишка,  Мурзика,  зачем тащишь?

Мишка заботливо  почесал коту  за ушком и произнёс:

-Болеет, а возле Хмары трав лекарственных много, пусть поищет себе чего, полечится.  Мамка замучилась с  его глазом, промывает, а все без толку.

-А чаем пробовали?

-И чаем, и лекарствами разными. Ему Васька из  Лериного дома царапнул. Наверное, инфекцию занёс.

Лера, девчонка с тоненькими белыми  косичками и загорелым, облупленным носиком, виновато посмотрела на Мурзика:

-Мурзик, мы этого Ваську! - она погрозила кулачком в сторону своего дома.

-Ну ладно, пошли, ребята, пока не жарко.

Колонна во главе  с Мариной  двинулась в путь. Замыкала шествие Катя  с хомяком и две десятиклассницы.

У речки сгрузили все бутерброды на клеёнку, расстеленную на траве.  А потом разожгли костёр, играли в футбол, в прятки, пекли картошку. Набегались, напрыгались, наигрались.  И только Мурзик пролежал в тенёчке, в лопухах, сваленный целительным сном на природе, да хомяк метался по клетке, в надежде принять участие в футбольном матче, в котором Марина Владимировна забила гол в свои же ворота.

Этот первый поход понравился всем.  Потом  ходили не раз: зимой катались на лыжах, ходили с санками на горку, устраивали конкурс на самого весёлого снеговика.  Весной собирали берёзовый сок,  развешивали скворечники.  Ходить с ними в походы Марина любила. Четкий порядок, к которому она так привыкла на уроках,  обваливался, как песочный замок, но зато обнажалось многое, чего на уроке и не разглядишь. Но больше всего ей запомнилось  другое  -  одна незабываемая встреча.

Накануне девятого мая  им поручили поздравить  Ивана Петровича Клеошкина, ветерана.

-Завтра сбор возле школы в десять – объявила она ребятам на перемене.

-Марина Владимировна! Надолго? Мне на огород! – это Миша вылез из-под парты, следом –  красный, взлохмаченный Денис потирал ушибленную коленку.

-  Вы подрались? – Марина укоризненно покачала головой.

-Нет, упали просто – Мишка выразительно посмотрел на Дениса.

-Успеешь, Миша, огород не убежит. Даже слушать неловко…

-Понятно это, только картошку посадить в любом случае надо!

Решили, что пойдет часть класса, девять человек, которые сами вызвались.

-Ведите себя прилично, слушайте внимательно. Мало осталось ветеранов, и неизвестно, к кому мы пойдем с вами в следующем году.

-Марина Владимировна! А сколько ему лет?

- Больше  восьмидесяти. Если на войну пошел юношей семнадцатилетним, то считайте, сколько?

- Мой дедушка тоже воевал, только умер уже, пять лет тому назад. Осколок у него был возле сердца.

-Вот видите. Человек старый. Здоровье уже не то. Я надеюсь, что мне не придется краснеть за вас. -  Марина выразительно посмотрела на Мишку.

-А что я? Чуть что – сразу Мишка!  Я ветеранов, знаете, как уважаю?

Домик Ивана Петровича был  на краю деревни, возле оврага. Из-за буйно цветущей черемухи и  зеленеющих кустов сирени его почти и не видно  с дороги. Забор,  как ни странно, отсутствовал. Огородик совсем маленький, пару грядок. Видно, сил обрабатывать землю у стариков не было. Иван Петрович жил вместе с женой. Взрослый сын уехал давным-давно в город и приезжал очень редко.

На крылечко вышла старушка  - маленькая, худенькая, с аккуратно собранными в пучок седыми волосами. Темно-синяя блузка в горошек, белый кружевной воротничок очень шли ей.

-Ой, деточки, а мы вас ждём с Иваном Петровичем! Проходите!

-Здравствуйте, Елизавета Андреевна.

-Вы уж извините, Иван Петрович не встречает, нога у него совсем служить не хочет. Он лишний раз и не встаёт.

Иван Петрович ждал их в комнате.  Простенькая мебель: круглый стол, стулья с резными спинками, диван. На подоконнике -  большая рыжая кошка. Увидев гостей, она потянулась, выгнув спинку колесом, лениво спрыгнула и удалилась, недовольно мяукнув.

-Иди-иди, Анфиса, не ругайся. – Елизавета Андреевна задёрнула тюль, смахнув с подоконника рыжие пушинки. В комнате пахло сердечными каплями и сухой травой.  Иван  Петрович  сидел на стуле, опершись руками в колени. Седой, крепкий старик с внимательными весёлыми глазами.  В честь праздника он  надел парадный темно-синий  пиджак с орденами и медалями.

-Ух-ты, - восхищённо прошептал Мишка, дергая Дениску за рукав. – Смотри.  Тот посмотрел на медали и прижал палец к губам – молчи, мол, потом.

-О! Не забывают стариков, молодцы! – Иван Петрович улыбнулся, потрепал смущенного  Мишку по плечу. -  Проходите. Андреевна, стульчики предложи.

Бабушка принесла вазочку с печеньем, конфеты. Ребята расселись и смущённо затихли.

-Ну что, как дела, молодежь?

Ребята  молчали, застеснявшись.

-Ну что молчите? – Марина погладила рядом сидящего Мишу по плечу.

-Хорошо дела!  Учимся, - ответил тот, заливаясь краской. Троек у Мишки было много.

-Учитесь детки. Нам учиться было некогда. Я ведь семилетку так  и не успел закончить. Война помешала. Пошел в училище, где готовили авиационных техников. А оттуда на фронт. Зелёный мальчишка совсем был.

-А на фронте страшно было?- спросила Катя.

-Конечно, страшно. А как же. Не страшно только дуракам. Еще как страшно. Больше всего боялся, что меня ранят в первом бою. Так и случилось. Осколочное. В госпиталь попал с передовой. Сильно меня зацепило. До сих пор осколок покоя не дает. Иван Петрович перевел взгляд на левую ногу. Десять пар глаз переместились следом.

-Больно было? – спросил Мишка.

-Да ничего, не смотрите, бывало там и похуже. Я еще легко отделался, попал в госпиталь. Вот помню, как вчера это было -  сестра Катюша, красавица, молоденькая, как ваша учительница. Косыночка белая, ямочки на щёчках. Зайдёт,  бывало в палату, нас там много лежало, человек двадцать, и давай нам песни петь. Столько песен знала, голосочек звонкий, как у пташечки!

-Петрович! Не о том дитям рассказываешь. О войне давай. - Елизавета Андреевна укоризненно покачала головой. Иван Петрович смущенно крякнул и остановился:

-А вы спрашивайте, детки, спрашивайте, я вам и расскажу.

-Скажите, а какое оружие было у наших солдат? –  неожиданно громко спросил Илья, всегда тихий и застенчивый на уроках.

-Ну,  какое оружие? Винтовки были, гранаты. Другу моему, Пашке, осколком гранаты руку оторвало, аккурат до локтя.

На лицах ребятишек невольно отразился ужас. Девчонки пискнули, мальчишки сдержанно помалкивали.

- Мы с ним в госпитале вместе лежали, на соседних койках. Катюша  ему письма домой писала. Он  сам писать не мог, руку правую ему,  аккурат до локтя. – Посмотрел на свою руку, сжал пальцы в кулак. - Катюша  карандашик такой в кармане халатика всегда носила. Халат белый такой! – задумался на несколько секунд, представляя. -  Как она умудрялась не пачкаться? Сядет, карандаш послюнит. А он химический, на языке синее пятнышко оставалось и пишет, пишет, всё аккуратно, как диктуют. Она многим письма писала тогда.

Иван Петрович помолчал, вспоминая Катюшу, склоненную над тетрадным листком, но толчок в бок, произведённый Елизаветой Андреевной, вывел его из раздумий:

-Ты о войне дитям, они о войне пришли слушать.

-Да-да, спрашивайте, детки, спрашивайте.

-А после госпиталя вы воевали? – спросила Марина.

-Не пришлось. Меня из-за ноги комиссовали. Я на военном заводе работал, снаряды делал для «Катюш» - Иван Петрович виновато покосился на Елизавету Андреевну.  - Ох, и наделали они немцам беды. А на вид и не грозное оружие совсем, а силища. Немцы их боялись, как огня. Потому что огонь был самый, что ни есть настоящий…

Иван Петрович задумался на секунду:

- Она мне потом ещё долго писала,  я ей отвечал. Госпиталь, в котором я лежал, перебросили за линию фронта. А потом  писать перестала. Так и не знаю до сих пор, что с ней, где она?

В комнате повисла тишина.  Елизавета Андреевна похлопала мужа по плечу и громким шепотом произнесла в который раз:

-Ты о войне дитям, о войне. Им о войне интересно послушать!

Иван Петрович встрепенулся, махнул рукой:

-Да что о ней   слушать, проклятой! – Обвёл  притихших ребятишек взглядом. - Им надо учиться жить по совести в мирной жизни.  Россию нашу крепить, чтоб никакая сволочь не поднималась. Чтобы все вокруг знали – мы сила! И ничего не изменилось за эти годы. Кто к нам с мечом придёт – от меча и погибнет!

Снова стало тихо. Тикал большой будильник на столе. В комнату вернулась кошка, потёрлась о ноги Ивана Петровича, замурлыкала.

-Ну что, балалайка рыжая? Гости у нас.  – Погладил рыжую пушистую спину. – А вы угощайтесь, детки, конфетами, печеньем.

-Спасибо.

Елизавета Андреевна  стала раздавать конфеты смущённым ребятишкам.

Марина кашлянула. Ребята встали. Катя сделала шаг вперёд и торжественно проговорила:

-Дорогие Иван Петрович  и Елизавета Андреевна. От лица 5 «А» класса мы поздравляем вас с днём Победы! Желаем  здоровья и долгих лет жизни! – Катя протянула Ивану Петровичу подарок – большой альбом для фотографий.  Он пожал её  протянутые ладошки, погладил по голове. А девочка вдруг всхлипнула, обняла его  худенькими ручонками  и положила голову на плечо. Тихо зазвенели  медали. Смутившись и покраснев от своего порыва, шагнула назад к ребятам.

Иван Петрович встал, поправил ладонью седые волосы,  выпрямился,  забыв о больной ноге.

-Спасибо, дорогие мои! Спасибо!

А потом пристально посмотрел на девочку с заплаканными глазами и спросил:

- Зовут - то тебя как, светлячок?

-Катюша – промолвила  она тихо, а все громко засмеялись. Катюша улыбнулась, и на щеках у неё появились милые ямочки…

Марина с ребятами вышли на крыльцо. Иван Петрович и Елизавета  Андреевна  вышли вместе с ними.  Помолодевший Иван Петрович, опираясь на палку, долго стоял на крыльце, провожая  гостей. Тёплый  ветер шевелил его седые волосы, солнечные зайчики блестели на орденах. Он был очень красив, словно и не было этих долгих лет после войны.

На душе было  светло и радостно. Ярко светило майское солнышко,  на кусте сирени, которая вот-вот должна была взорваться сиреневым майским салютом, висели воробьи, раскачиваясь под весёлое чириканье.  Казалось, в мире никогда и не было этой проклятой  войны, не было страшного визга снарядов, оглушительных взрывов, крови, нечеловеческой боли и страданий, если даже воспоминания человека, прошедшего  страшный её ад, окрашены нежной любовью к молоденькой медсестричке Катюше из фронтового медсанбата…

3-е место Шуханков Андрей Владимирович (г. Новополоцк, Республика Беларусь)

УЗЫ ЛЮБВИ

– Когда необходимо, мой меч способен рубить даже узы любви! – сказал Магомет-II Завоеватель и бросил обезумевшему от ужаса войску голову своей возлюбленной, которая страшным мячом, издавая глухой надтреснутый звук, покатилась по мраморным ступеням дворца.

Диадема, украшавшая прекрасные иссиня-черные волосы Ирины, сорвавшись, ударила по глазам ярчайшим блеском со знанием дела подобранных камней. Но воинов больше слепила кровь, мелкими брызгами разлетавшаяся на всем пути катившейся головы.

Чуть приоткрытые губы, еще ночью с неутолимой страстью обласканные повелителем, как бы задавали всем немой вопрос: «За что?» Глаза, в которых небо с завистью замечало цвет своей молодости, были широко раскрыты. Они видели причину смерти в каждом отдельно стоявшем и во всех вместе взятых грубых, но сильных мужчинах, влекомых легкой военной добычей.

Седьмой правитель Османской династии, покоритель Константинополя, повернулся всем корпусом и, найдя взглядом Мустафу, спросил: «Они этого хотели?». Баша склонился в знак согласия, хотя и ожидая излияния гнева владыки. Еще бы, ведь это он предупредил Магомета о недовольстве военачальников, грозящем перейти в бунт. Но повелитель лишь горько усмехнулся и быстрым шагом направился во внутренние покои дворца.

Ночь, проведенная без сна, была так не похожа на предшествующую, как будто между ними прошла целая жизнь, а не один день. В каком-то смысле это так и было, но было ли?.. Он слышал шорох ее платья в шелесте листьев; запах тысяч роз слегка напоминал аромат ее полных зовущих губ; ветер ее дыханием овевал его тело. Она еще была с ним, а он с ней, и вдруг… ночная птица спугнула видение криком, разорвавшим душу того, кого прозвали –  Завоеватель. И боль хлынула в него, не зная ни жалости, ни границ, затапливая собой зал, сад за окном, город, Вселенную.

Магомет взял перо и на чистом пергаменте, освещенном полным диском луны, дрожащей рукой вывел слова:

Слава моя – в силе меча.

Сила меча – в мышце могучей.

Тело Аллахом дано, но свеча

плавится, плача слезою тягучей.

Я ли не первый земли господин?

Все повинуются. Все мне покорны.

Лишь со свечою один на один

стынет душа во мне холодом горным.

Слову Любовь не подняться с земли:

топчут его моих воинов кони,

битвы предчувствуя в скорой дали,

крики убитых и радость погони.

Жаждой томимые ищут вина.

Знавшие холод огонь разжигают.

Только любовь погубившим видна

бездна, и в бездне безумно блуждают

мысли…

Я выносил их на плечах.

И, непомерною ношей томимый,

жизнь проклинаю и таю в очах,

мной обезглавленной, вечно любимой…

Дописав эти строки, он рассек себе грудь и, собрав последние силы выходящие из тела, вырвал сердце…

Седьмого правителя Османской династии, Магомета-II Завоевателя нашли утром бездыханным, лежащим перед отсеченной головой его возлюбленной – плененной гречанки Ирины. В руке его лежало сердце. Многие после удивлялись тому, что оно не из камня, как ходила молва, а такое же, как у всех. Может, немногим больше…

НОМИНАЦИЯ «ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОД»

1-е место Ямпольская Мария Андреевна (г. Екатеринбург, Россия)

2-е место Крыжановская Людмила Николаевна (г. Херсон, Украина)

Перевод с немецкого языка

ФРИДРИХ НИЦШЕ

ТЫ - ШУТ! ПРОСТОЙ ПОЭТ!

Отрывок  стихотворения из поэтического цикла

«ДИОНИСИЙСКИЕ ДИФИРАМБЫ»

«…Ну, нет! поэтишка!

Ты – зверь коварный, лютый, потайной,

который должен лгать,

своею волей предан кривде,

весь мир – добыча для тебя,

замаскированный многообразно,

то сам себя упрячешь под личиной,

то ловко притворишься жертвой,

такой ты – Истины Избранник?..

Ты только шут! Ты лишь поэт!

Кудряво краснобайствуешь,

скрываешь глупость под фиглярской пёстрой маской,

ты воспаряешь сходнями лукавых слов,

размалевавши радугами ложь

в зените извращённых небосводов,

блуждающий, крадущийся –

Ты – шут! Простой поэт!

Ты – Истины Избранник?..

Весь беспокойный, жёсткий, изворотливый, потухший,

Не годен  изваять в себе

Кристальную Основу Возвышенья к Богу,

не станешь Славой и Опорою Святилищ,

Хранителем у Врат Всежертвенного Бога:

нет! ты враждебен миру добродетельных Кумиров,

родней чем в Храме  в каждой дикомани изуверской,

с неугомонностью блудливого кота

запрыгиваешь в каждое окно

скользь! всякий мимолетный след

учуешь даже в дебрях первозданных,

и рыскал ты в чащобе джунглей

средь хищников пятнистошерстных,

безбожно здоровел, прекрасный и цветущий,

с оскалом сладострастным,

гордыней обуян, блаженно-адский, кровью опьянённый,

грабительски, выслеживая, изолгавшись, рыскал…»

ОРИГИНАЛ

Friedrich Nietzsche

Nur Narr! Nur Dichter!

Dionysos-Dithyramben.

«… Nein! nur ein Dichter!

ein Thier, ein listiges, raubendes, schleichendes,

das lugen muss,

das wissentlich, willentlich lugen muss,

nach Beute lustern,

bunt verlarvt,

sich selbst zur Larve,

sich selbst zur Beute

das - der Wahrheit Freier? ...

Nur Narr! Nur Dichter!

Nur Buntes redend,

aus Narrenlarven bunt herausredend,

herumsteigend auf lugnerischen Wortbrucken,

auf Lugen-Regenbogen

zwischen falschen Himmeln

herumschweifend, herumschleichend -

nur Narr! nur Dichter! ...

Das - der Wahrheit Freier? ...

Nicht still, starr, glatt, kalt,

zum Bilde worden,in jeder Wildniss heimischer als in

Tempeln,

zum Bilde wordennicht auf gestellt vor Tempeln,

eines Gottes Thurwart:

in jeder Wildniss heimischer als in Tempeln,

nein! feindselig solchen Tugend-Standbildern,

voll Katzen-Muthwillens

durch jedes Fenster springend

in jeder Wildniss heimischer als in Tempeln,

husch! in jeden Zufall,

jedem Urwalde zuschnuffelnd,

dass du in Urwaldern

unter buntzottigen Raubthieren

sundlich gesund und schon und bunt liefest,

mit lusternen Lefzen,

selig-hohnisch, selig-hollisch, selig-blutgierig,

raubend, schleichend, lugend liefest...»

перевод с украинского языка

ВАСИЛИЙ ЗАГОРОДНЮК

ИЗ СБОРНИКА «СИВАШ»

Куда мне деть свою кручину,

Скажи, Сиваш – родной мой брат?

Тебе внимают звёзд вершины

И в злате вод твоих горят.

Мне б крепкие твои объятья!

Бреду путями мудрецов,

Чтоб тайну смог твою познать я,

Стерев мильоны башмаков.

Ты не молчи, Сиваш! Мы – братья,

В пожатьи руки мы сомкнём,

Скрепив их Райской Благодатью

И Ада роковым огнём.

Взметни лицо ветров крылатых,

Вдохни в меня хоть каплю сил,

Чтоб миллионом смог пылать я

Мятежных золотих ветрил.

В дерзаньи вечного полёта

Взлетим с болот до самих звёзд,

И лебеди замрут в почёте

Под стягами сивашских вёрст.

ОРИГИНАЛ

Куди подітися з журбою,

Сиваше-брате рідний мій?

Вартують зорі над тобою

В твоїй водичці золотій.

Як обійнятися з тобою,

До тебе ледве вже прийшов.

Немовби старець з бородою,

Мільйон зітерши підошов.

Чого мовчиш, Сиваше-брате?

З болота руку простягай,

Відкрий лице твоє крилате,

В якому Пекло є і Рай.

І дай свободу вітровію,

Війни на мене крихти сил,

Від цього я позолотію

Мільйонами своїх вітрил.

І будем вічно ми літати

При болотах і при зірках.

І стануть лебеді на чати

При всіх сиваських прапорах.

Перевод с украинского языка

АНАТОЛИЙ БАХУТА

ОТРЫВОК ИЗ ПОЭМЫ «СТАЛЬНЫЕ БРЫЗГИ»

Все мертвецы в судейских позах

Змеиным жалом с давних пор

Для жизни, не согласной ползать,

Выносят смертный проговор.

Но правды суть даёт примеры

И все звучит на новый лад:

Летала б жизнь на крыльях веры,

Но ядовитый душит гад.

О, сколько кровушки пролито!

Земляне! Слышите? Пора

Засеять  поле нашей битвы

Зерном живейного добра.

Вам славу не хочу пророчить,

Как сеять – вам ведь не впервой.

Миров для сева – полны очи,

А нас ли хватит, кто живой?

Наполни взор огнём пророков,

А душу волей, как орел,

Пусть в мире низость и жестокость

Сжигает дерзкий твой глагол.

Немая жизнь – не бронь защиты,

Молчанье –не удар клинка.

Ведь меч, до срока в ножнах скрытый,

Хоть кладенец – не меч пока!

Куда б ни шел и что б ни встретил,

В сиянье ночи, мраке дней,

Здесь человек я, а не ветер,

Мир создан для меня, во мне,

И в этом суть моей природы:

Я – мощь творенья, царь и бог.

А неба синие высоты -

Чтоб душу распахнуть я смог.

Стоят соратники Джордано

Как Боги в бронзе, смотрят в мир.

И  гениальность мысли давней

Додумывают вглубь и вширь.

Не вам, холодные нейтралы,

Мешать им и судить их, нет!

Свои бессмертья пьедесталы

Они воздвигли на огне.

ОРИГИНАЛ

«СТАЛЕВІ БРИЗКИ»

Мерці у прокурорських позах

Єхидним голосом чужим

Про того, хто не вміє повзать,

Патякають, не вміє жить.

Якщо ж узяти іншу міру,

Якщо ж копнути глибше суть,

Усі б узнали: жити вміє,

Та спритні гади не дають.

О, скільки крові  вже пролито!

Земляни! Чуєте? Пора

Засіять ниви наших битов

Зерном цілющого добра.

Я слав пророчить вам не хочу,

А те, як сіять – кожен зна:

Світів для цього – повні очі.

Та хай же вистачить і нас.

Розкрийте очі , як пророки,

Розкрийте душу наче кліть,

І хай маленький, хай жорстокий -

Розкрийте світ: заговоріть!

Німі життя – не міць горіха.

Німі слова – не лезо меж,

Як  меч, одягнений у піхви -

Хоч до пори, але не меч!

Куди б не йшов і що б не здибав -

У білу ніч і в чорні дні,

Я тут я не тінь, я тут людина,

Цей світ для мене і в мені.

Для цього світу і для себе –

Я бог, я цар, бо я рушій.

А височенне синє небо –

То лиш продовження душі.

Тепер соратники Джордано

Стоять у бронзі , як Боги,

І думу чесну, думу давню

І вшир додумують і  вглиб.

Не заважайте їм , нейтрали,

Не вам судити їх, о ,ні!

Та й перш, ніж стать на п’єдестали,

Вони стояли на вогні!

3-е место Юртаев Дмитрий Валерьевич (г. Минск, Республика Беларусь)

Памяти Рыгора Бородулина, Поэта и настоящего Человека.

С искренним уважением и благодарностью.

Оригинальный текст

Жыву я...

Жыву я

Ці толькі шукаю свой след,

Што збег утрапёна.

Адзін я, як і

Сусвет – Мой сусед.

I мне і суседу сцюдзёна.

Я – толькі тая кропля цяпла,

Што ные,

Што вочы мае,

Якую нябыту на тлум аддала

Вячніна няўмольна глухая.

Ніхто не прыгорне

I не прыхіне.

Па звычцы ад продкаў шчырую.

Сырая зямля не сагрэе мяне,

I я не сагрэю сырую...

Р. Барадулiн

Перевод

Живу я…

Живу

Или только ищу я свой след

Когда уже поздно.

Один я, один этот мир –

Мой сосед.

И мне и соседу морозно.

Я - только та капля тепла,

Что ноет,

Что глаз не смыкает,

Которую небытию отдала

Бездушная вечность глухая.

Никто не прильнёт,

Не обнимет тебя.

Забыли привычку такую.

Сырая земля не согреет меня,

И я не согрею сырую ...

2014 г.

Оригинальный текст

28 ЧЭРВЕНЯ 2004 ГОДА

Гэта лёсам пасланая

Ласка Тварца,

За якую душа

Вечна кленчыць гатова.

Ў Вечным Горадзе

З вуснаў Сьвятога Айца,

Як зь нябёсаў,

Пачуць беларускае слова.

Шмат забудзецца,

Счэзьне, зьніцее, міне.

А да скону запомніцца

Абавязкова –

Папа Рымскі

Дабраслаўляе мяне.

І ў Яго як свая

Беларуская мова.

1.IX.2006.  Р. Барадулін

Перевод

28 ИЮНЯ 2004 ГОДА

Это свыше сошедшая

Ласка Творца,

Пред которой душа

Преклоняться готова.

В Вечном Городе

С речью Святого Отца,

Будто с неба,

Внимать белорусское слово.

Годы в памяти

Многое не сохранят.

Но всегда вспоминать буду

Снова и снова –

Папа Римский

Благословляет меня.

У Него, как своя,

Белорусская мова.

Оригинальный текст

***

Ратуй узятых на сьмерць, і няўжо

адрачэшся ад вырачаных на згубу?

Прыпавесьці Саламона 24:11

Узятыя на сьмерць павінны жыць.

Яны прыйшлі ў жыцьцё,

Каб цемра зьнікла.

Каб д’яблавы ашчэраныя іклы,

За ганьбу помсьцячы,

Ушчэнт скрышыць.

Дай моцы духу

Ратнікам сьвятла.

Рашучыя ня могуць быць рабамі.

Хай здрайцы ў дол пакоры

Б’юць ілбамі,

Трывацьме непахіснасьці скала.

Не памірае праведная кроў,

Яна ў вяках

Ня ведае сутрыму.

Злу непадлеглую сваю Радзіму

Сьвітальна

Бачаць вочы ваяроў!..

2.І.11                            Р. Барадулін

Перевод

***

Спасай взятых на смерть, и неужели откажешься

от обреченных на убиение?

Притчи Соломона 24:11

Для смерти взятые заслуживают жить.

Они явились в жизнь,

Чтоб тьма пропала.

Чтоб дьявола с ощеренным оскалом,

Мстя за бесчестие,

В конец разбить.

Дай силы духа

Ратникам светла.

Отважные не могут быть рабами.

Предатели пусть бьют

поклоны лбами,

Всё стерпит непреклонности скала.

Не умирает праведная кровь,

Она в веках.

Покоя не приемлет.

Злу неподвластную Родную землю

Взор воинов

С рассветом видит вновь!

2014г.

НОМИНАЦИЯ «ДРАМАТУРГИЯ»

1-е место Иващенко Евгений Юрьевич (г. Гомель, Республика Беларусь)

2-е место Пономарёв Александр Анатольевич (г. Липецк, Россия)

3-е место Ашеко Людмила Станиславовна (г. Брянск, Россия)

Победителем блица «ТУРНИР ПОЭТОВ» по мнению специального жюри данного конкурса стал

Ключников Александр Иванович (Минск, Беларусь)

Специальными дипломами и почётными грамотами также были отмечены некоторые другие участники Международного литературного форума «Славянская лира-2014», члены жюри и почётные гости.